Нельзя сказать, что Леший не обращал внимания на происки дочери. Он жестоко наказывал девчонку, узнав об очередной ее каверзе. Разумеется, не я ябедничал на Дикарку. Ее отец, наблюдая за моими упражнениями, сам не раз видел, как она, не обращая внимания на его присутствие, меняла планы учителя.
Иногда я задумывался, почему Леший не мог укротить дочь. Он не баловал ее, не прощал ей проступков, не скупился на наказания. Однако ничто не действовало на Дикарку. Она только злобно шипела, отвлекаясь на время от меня, чтобы навредить отцу. Между ними, как я понял, шла постоянная, ни на мгновение не затихающая война. При этом никто из них не испытывал ненависти к сопернику. Возможно, они даже любили друг друга, но проявлялась их любовь более чем странно.
Однажды, выслеживая лань, я почувствовал опасность. В то самое мгновение, когда я откатился в сторону, выхватывая из голенища нож, на кучу прелых листьев, под которыми я скрывался до этого, с дерева прыгнула Дикарка. Промах не остановил ее. Она почти сразу набросилась на меня, пытаясь распластать по земле. Я не мог не подивиться силе, таившейся в ее, внешне хрупком, тельце. Тихо рыча, она боролась со мной, а я, отбиваясь, пытался понять, чего ей надо. Она не стремилась убить или покалечить меня, но наша схватка не была состязанием в силе. Наконец, мне удалось отшвырнуть девчонку. Она ударилась спиной о ствол старого бука, сползая на землю и глядя на меня то ли с ненавистью, то ли с восхищением.
– Послушай, мне надоели твои выходки, – обратился я к маленькой вредительнице, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Чего ты добиваешься? Неужели тебе хочется, чтобы я, следуя совету твоего отца, задал тебе порку? Тебе мало его наказаний?
Она не ответила. Через мгновение, оправившись от удара, девчонка скользнула за ствол бука, растворяясь в чаще.
Несколько дней она, забыв о моем существовании, донимала отца, а потом вновь стала преследовать меня.
Среди заданий Лешего часто встречались такие, которые требовали от меня по нескольку раз переплывать неширокую, но очень глубокую речку, протекавшую через лес. Вода в реке была очень чистой, холодной, а течение ее – довольно быстрым. Во время одного из заплывов я почувствовал, как кто-то, вцепившись в ногу, тянет меня на дно. Сначала я попытался вывернуться, но, поняв, что таким образом мне не избавиться от выкручивавшего лодыжку нападающего, нанес ему удар свободной ногой. Опасность придала мне нечеловеческую силу. Хватка сразу же ослабела, а над поверхностью реки появилась физиономия Дикарки с выпученными глазами. Она широко открыла рот, глотая воздух, а потом поплыла прочь.
Раздосадованный тем, что дочери Лешего удалось подобраться ко мне незамеченной, я погнался за ней, намереваясь задать негоднице хорошую трепку. Однако Дикарка плавала не хуже рыбы. Когда я начал настигать ее, она нырнула. Прошло некоторое время. Я изумленно озирался по сторонам. Ни один из знакомых мне пловцов не смог бы столь долго находиться под водой без глотка воздуха, и все же поверхность реки оставалась по-прежнему гладкой. А потом я почувствовал беспокойство за девочку, не зная, что предпринять в сложившейся ситуации. Легкий всплеск на значительном отдалении заставил меня повернуть голову: моя преследовательница уже взбиралась на почти отвесный берег, цепляясь за корни, нависших над рекой деревьев. Поразило меня даже не то, что она ухитрилась под водой проплыть такое большое расстояние, а то, что она оказалась совсем голой. Впрочем, разглядеть ее я не успел, поскольку она сразу же скрылась в зарослях.
Вечером за ужином Дикарка, как ни в чем не бывало, поблескивала маленькими черными глазками, а потом бухнула мне в жаркое большую ложку соли, испортив замечательное блюдо. Леший разъярился. Он выволок из-за стола дочь, увлекая ее во двор, откуда вскоре послышался характерный свист кнута. Мне стало неловко, тем более, что я вновь убедился в неукротимости нрава девчонки: ни один стон не вырывался из ее губ во время самых жестоких наказаний.