— Я читала в одном старом учебнике по психиатрии: острая форма паранойи развивается очень быстро у фанатичных лидеров.
— Этот случай полностью подтверждает теорию, изложенную в вашей книге, dottora Диканти. Со мной произошел несчастный случай. Позднее я узнал, что он был подстроен. Я сломал ногу и не смог участвовать в экспедициях дальше. А отлучки партизан становились все более длительными. Они поздно возвращались и спали не в казармах в лагере, а в походных палатках на прогалинах в джунглях. Предполагалось, что по ночам они проводят учебные стрельбища, что на поверку оказалось потом массовыми казнями. Я был прикован к постели, но в ночь, когда Саласар захватил монахинь, обвинив их в симпатии к коммунистам, один славный юноша меня предупредил. Многие из тех, кто присоединился к Саласару, были славными ребятами. Только этот боялся чуть меньше остальных. Капельку меньше, ибо он признался мне во всем на исповеди. Он знал, что я обязан сохранить услышанное в тайне, но со своей стороны приложу все силы, чтобы спасти монахинь. Мы сделали, что могли…
Смертельная бледность разливалась по лицу Фаулера. Он прервался, проглотив комок в горле. Священник не смотрел на Паолу, устремив взгляд сквозь окно куда-то вдаль.
— …но мало, как оказалось. Ныне мертвы и Саласар, и славный мальчик, а весь мир знает, что «контрас» перехватили вертолет и сбросили монахинь над одной из сандинистских деревень. Для этого Саласару потребовалось сделать три рейса.
— Почему он так поступил?
— Послание не оставляло простора для толкования. Мы убьем всякого, кто подозревается в связях с сандинистами. Кем бы он ни был.
Паола помолчала немного, осмысливая сказанное.
— И вы вините себя? Верно, святой отец?
— Трудно себя не винить. Я не сумел спасти несчастных женщин. Я не уберег от греха глупых мальчиков, которые в результате несли смерть собственному народу. Меня привело туда страстное желание творить добро, но именно этой цели я не добился. Я стал еще одним винтиком механизма на фабрике монстров. Моя страна настолько привыкла проворачивать дела подобного рода, что уже перестала удивляться, когда некто, кого мы тренировали, финансировали и защищали, обращается против нас.
Солнце теперь било прямо в лицо Фаулеру, но тот даже не моргнул. Он лишь немного прикрыл глаза, превратившиеся в узкие щелки, и по-прежнему смотрел вдаль, поверх черепичных крыш.
— Увидев в первый раз фотографии братских могил, — продолжал священник, — я вспомнил ружейную канонаду в ночи. «Учебную стрельбу». Я слышал постоянно этот грохот и привык к нему. Привык настолько, что однажды ночью, когда среди выстрелов мне почудились крики боли, я не обратил на них особого внимания. Сон сморил меня. А наутро я убедил себя, что у меня разыгралось воображение. Если бы в тот момент я поговорил с комендантом базы и мы проверили бы тщательнее, чем занимается Саласар, мы спасли бы множество жизней. Вот поэтому я несу ответственность за гибель тех людей, поэтому уволился из ЦРУ, поэтому меня вызывали на дознание в Святую службу.
— Отче… я больше не верю в Бога. И я твердо знаю теперь, что смерть есть конец жизни, и дальше, после смерти, нет ничего. Я не сомневаюсь, что мы обратимся во прах и вернемся в землю после того, как нами полакомятся черви. Но если вы действительно нуждаетесь в отпущении грехов, примите мое. Вы спасли столько священников и правоверных, сколько смогли. А потом угодили в расставленный капкан.
Фаулер через силу улыбнулся:
— Спасибо, dottora. Вы не представляете, как для меня важно услышать такие слова. Но мне искренне жаль, что глубокое разочарование, как я догадываюсь, подорвало веру доброй католички, побудив ее отречься от Господа.
— Вы мне до сих пор не объяснили причину своего возвращения.
— Она очень простая. Меня попросил друг. А я никогда не подвожу друзей.
— Что ж, получается, вы теперь… агент Господа.
Фаулер усмехнулся:
— Наверное, можно и так назвать.
Диканти встала, направившись к ближайшему стеллажу.