Вернулся Данте, ходивший на поиски администрации Дома. Паола заметила, что он намеренно держится поодаль от Фаулера. Видимо, чтобы не вводить себя в искушение во избежание новых столкновений. Общались они с напускной любезностью, и Диканти всерьез усомнилась, что Фаулер не покривил душой, списав в разговоре с ней враждебность Данте на ревность. Согласие в группе держалось на честном слове. Но Паола предпочитала пока, не вникая в суть противоречий, поддерживать худой мир — делать именно то, что обычно удавалось ей плохо.
Суперинтендант явился в сопровождении маленькой улыбчивой монахини. Утопая в своей черной рясе, она исходила потом. Сестра Элена Тобина из Польши, представилась она. Сестра Элена руководила гостиничным центром и деловито принялась рассказывать посетителям о реконструкции, которой подверглось здание. Работы проводились в несколько этапов, последний завершился в 2003 году. Детективы взошли наверх по сверкающим ступеням широкой парадной лестницы. Этажи были прорезаны длинными коридорами, застеленными плотным ковровым покрытием, по бокам были расположены комнаты.
— К услугам гостей сто шесть смежных номеров и двадцать две индивидуальные комнаты, — сообщила сестра, когда они поднялись на второй этаж. — Вся обстановка старинная и состоит из ценных предметов мебели, пожертвованных аристократическими итальянскими и немецкими семействами.
Монахиня распахнула дверь одного из номеров. Он был просторным, около двадцати квадратных метров, с паркетным полом и нарядным ковром. Деревянную кровать украшало красивое тисненое изголовье. Встроенный шкаф, письменный стол и ванная комната довершали интерьер.
— Это комната одного из шести кардиналов, которые еще не прибыли. Остальные сто девять уже поселились в своих покоях, — пояснила сестра.
Инспектор подумала, что двое из шести (по меньшей мере) не приедут точно.
— Кардиналы здесь в безопасности, сестра Элена? — осторожно поинтересовалась Паола. Она не знала, насколько сестра информирована о смертельной угрозе, подстерегавшей «пурпуроносцев».
— В полнейшей безопасности, дочь моя, в полнейшей. Единственный вход в здание постоянно караулят два швейцарских гвардейца. Мы распорядились убрать из комнат телефоны, равно как и телевизоры.
Перечисленные меры безопасности повергли Паолу в изумление.
— Кардиналы отрезаны от внешнего мира во время заседания конклава. Им не разрешается читать газеты, пользоваться телефонами, в том числе и мобильными, радио, телевизором, Интернетом. Никаких контактов с посторонними под угрозой отлучения от церкви, — просветил ее Фаулер. — По повелению Иоанна Павла II.
— Должно быть, очень нелегко изолировать выборщиков полностью, не так ли, Данте?
Суперинтендант выпятил грудь. Он с удовольствием распространялся об успехах своей службы, как будто лично приложил руку к каждому из многочисленных достижений.
— Видите ли, ispettora, мы располагаем новейшими технологиями, позволяющими глушить сигнал.
— Я не знакома со шпионской лексикой. Объясните подробнее.
— У нас есть специальное электронное оборудование, с помощью которого создано два электромагнитных поля. Одно здесь, а другое в Сикстинской капелле. Их можно сравнить с невидимыми зонтами. Под ними не работает ни одно из средств коммуникации. Сквозь барьер не в состоянии пробиться ни направленные микрофоны, ни другие шпионские устройства. Можете убедиться сами! Проверьте свой мобильник!..
Паола последовала совету. Действительно, сеть не ловилась. Они вышли в коридор. Ничего не изменилось, связь отсутствовала.
— А как они питаются?
— Пищу готовят здесь же, на кухне, — сказала сестра Элена с гордостью. — Обслуживающий персонал Дома состоит из десяти монахинь. Они же выполняют все необходимые работы по хозяйству в дневную смену. Ночью остаются только дежурные у стойки администратора, на случай если произойдет что-то чрезвычайное. В доме не позволено находиться никому, кроме кардиналов.
Паола открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но слова застряли у нее в горле. С верхнего этажа раздался душераздирающий вопль.
Дом Святой Марфы
Пьяцца Санта-Марта, 1
Завоевать доверие кардинала, чтобы войти в его комнату, оказалось делом нетрудным. Теперь тот мог сожалеть о своей ошибке сколько угодно. И сожаление было выстрадано сполна, отмеченное письменами боли. Кароский сделал на обнаженной груди сановника очередной надрез складным ножом.
— Спокойно, Ваше Высокопреосвященство. Уже немного осталось.