Мое сердце дрогнуло. Родина моего любимого Оуэна… А Генрих продолжал рассказывать:
— Но вот об одном Эдуарде II мне почти ничего не говорили. Спрашиваю, не очень охотно отвечают: узнаешь, когда подрастешь. А мне хочется сейчас. Почему они не говорят? Может быть, ты ответишь мне? Может, он оказался слабым, боялся воевать?
Я сказала, что в монастыре Пуасси, где меня обучали истории, мало сообщали об английских королях, больше о королях Франции, и потому я, к сожалению, не могу удовлетворить его любопытство.
Я только позднее узнала о жизни Эдуарда II. Он был разбит шотландцами, лишен короны и убит. О его страшном и мучительном конце я вспомнила и подумала, что скорее всего ожерелье принадлежало именно этому несчастному монарху, нуждавшемуся лишь в мужской любви, и, может, отчасти по этой причине свергнутому с трона. Мне хотелось, чтобы мой сын как можно дольше не знал о его судьбе, а лучше, если о ней вообще не узнает.
Рождество проходило мирно и весело. Дети играли в прятки и в жмурки, а когда появился Джек Тревейл со своими фиглярами, забав стало еще больше.
Я обратила внимание, что даже во время игр сверстники видели Генриха, не осмеливаясь держаться с ним на равных, хотя все они происходили из самых знатных семей. Правда, постепенно, к моему удовольствию, мальчики забыли об этих различиях, и я потом сказала Оуэну, что больше всего меня порадовало, что мой ребенок хотя бы ненадолго перестал чувствовать себя королем, мог естественно и непринужденно наслаждаться праздником.
Нередко в эти незабываемые дни мне приходила в голову нелепая, но такая приятная мысль: мы, Оуэн и я, и самые близкие наши друзья, выхватываем моего Генриха из резвящейся ребячьей толпы и мчимся с ним прочь из этого дворца, туда, где заживем как обыкновенные люди, которых мало касаются государственные дела, дворцовые интриги.
Я пребывала тогда в состоянии безмятежности, душу покинуло ощущение опасности, что сделало меня беспечной. И причиной тому — общее рождественское настроение, радость от долгого общения с сыном, блаженный покой души и тела.
Праздник шел своим чередом, и лишь непредвиденная случайность могла бы напомнить мне о необходимости соблюдать осторожность, о том, что множество глаз постоянно наблюдают за мной. И оплошность не заставила долго ждать.
В один из рождественских вечеров, когда детей уже отправили спать, в главном зале дворца продолжались танцы. Я сидела, глядя на танцующих, но не испытывала особого желания включиться в их веселье. Оуэн, как хранитель гардероба, скромный служитель, один из стражей королевы, находился на почтительном расстоянии от меня.
Музыканты играли без устали, в зале стоял шум от смеха и болтовни: мы с Оуэном время от времени встречались взглядами и передавали немые любовные послания друг другу.
Несколько молодых придворных придумали шуточное состязание: кто подпрыгнет как можно выше и в воздухе как можно большее число раз перекрутится.
Мне понравилась затея, я захлопала в ладоши и предложила:
— Давайте определим победителя и наградим его!
— Пусть ваша милость будет судьей! — крикнул кто-то.
— Что же, почему бы и нет?
Все проворно подошли к месту, где я сидела, состязания начались. Мужчины прыгали и крутились в воздухе, остальные считали количество оборотов, определяли высоту прыжков. Стоял невозможный шум. Я тоже пыталась разобраться, кто же проделывает все это лучше остальных.
Танцевальный турнир шел уже к концу, когда один из участников крикнул:
— А что ты, Оуэн Тюдор, не хочешь показать свое умение?
— Я не танцор, — отвечал тот.
Это правда. Я видела, как трогательно неловок и нерешителен он в танцах, и это вызывало у меня еще большую нежность к нему. Да, он не Глостер. Господи, как часто я вспоминаю этого человека! С полным правом его можно назвать прекрасным танцором. Зато в бою, я была уверена, и во многих других, чисто мужских делах Глостеру с моим Тюдором не сравниться.
Оуэн продолжал отнекиваться, на него продолжали наседать.
— Иди же! — кричали ему. — Не будь трусом! Покажи перед королевой, на что способен!