И он пришел.
Как ни странно, после поражения при Азенкуре у моего отца в течение длительного времени не наблюдались припадки безумия, и как-то раз он решил навестить нас с матерью в Венсенне.
По дороге туда ему встретился Луи де Босредон.
Возможно, он все еще находился под впечатлением бурной ночи, проведенной с королевой, но, так или иначе, с моим отцом он позволил себе держаться как сюзерен с вассалом. Или в лучшем случае как врач с ничего не значащим для него больным, в выздоровление которого он не верит.
Отца поразила бесцеремонность и наглость Луи де Босредона, он не проявил к королю элементарного почтения и такта. Рассвирепев, отец велел немедленно арестовать Босредона за неуважение и дерзость по отношению к королю и тем самым к французской короне.
После чего продолжил свой путь в Венсенн.
Я наблюдала из окна, как он прибыл во дворец и сразу же проследовал быстрой нервной походкой в покои моей матери, где произошла бурная сцена, подобной которой, как потом говорили, между ними не бывало никогда.
Он знал, что у нее много любовников, но относился к этому достаточно терпимо, понимая, как ненасытна ее чувственность. Возможно, даже полагал естественным ее поведение в период длительных приступов его болезни. Кроме того, Одетта де Шандивер скрашивала не только дни, но и ночи короля в его уединении в «Отеле де Сен-Поль». Она даже родила от него ребенка. Итак, никогда прежде он не позволял себе упрекнуть королеву за ее поведение. Однако безмерная наглость любовника дала толчок к давно сдерживаемому чувству гнева. Слишком долго он снисходительно смотрел на ее рискованные шалости. Находясь под ее обаянием, он многое ей разрешал. Но он не позволит, чтобы ее любовники оскорбляли короля и в его лице всю Францию! Этого не будет… Никогда!
В Венсеннском дворце всех охватил страх. Все затаились и ждали, что же произойдет дальше.
События не заставили себя ждать. Отец обвинил мою мать не только в супружеской неверности, но и в предательстве интересов страны. В том, что она повсюду насадила своих доносителей; что принимала поочередно то сторону арманьяков, то бургундцев — тех, кто был ей в данную минуту полезней; что совершенно не считалась с королем, как если бы он не существовал… Ему надоело все это, кричал отец. Он устал от ее такого отношения к себе, от такого положения в семье и решил покончить с этим раз и навсегда, а потому…
Отец вызвал стражу и велел взять жену под арест.
Во всеуслышание он приказал: королеву отвезти в замок в Туре и там охранять денно и нощно. Всю ее почту просматривать. Обо всех ее действиях немедленно сообщать.
Мать гнев отца не столько напугал, сколько безмерно удивил. Что случилось с бедным безумным супругом, с ее многолетним послушным рабом?
Она пыталась резко протестовать, прибегала ко всевозможным, известным только ей, уловкам, которые раньше обеспечивали ей полную победу, — но все напрасно. На короля они больше не действовали.
Отец был вне себя от ярости. Казалось, он вдруг осознал, что мало того, что страна на краю пропасти — противник только ждет момента, чтобы нанести окончательный удар, — так еще тайные действия королевы: она оказалась чуть ли не самым коварным врагом Франции.
А потому ее нужно подвергнуть заточению.
Мать увезли в Тур, а меня отец взял с собою в Париж, где мы теперь довольно часто виделись и он делился со мной своими горестями.
Он говорил:
— Трагедия кроется в моем недуге. Это мое горе. Сейчас я в здравом уме, дочь, но сколько это продлится, не знаю, и я все нахожусь под дамокловым мечом… Каждую минуту может разразиться страшное несчастье… Иногда я молю Господа, чтобы безумие окончательно овладело мной. Я измучился от постоянных переходов из одного состояния в другое… От беспрерывного ожидания… Хочу надеяться, у сына Шарля будет более благополучное царствование. Бедное дитя, он так робок. А других сыновей больше нет… Как я несчастен! Сколько невзгод обрушилось на меня и на мою семью! За что, Господи?..
Он полюбил беседовать со мной, и для меня лучшим временем стали часы и минуты, проведенные вместе. С ним я чувствовала себя хорошо, свободно, не как с матерью. Он был прямодушен, добр, я верила каждому его слову.
О моей матери он упоминал редко и всегда с нескрываемой грустью.
— …Вначале все складывалось хорошо. Слишком хорошо… Дитя мое, оказывается, радость страшна: в безмерном счастье всегда таится печаль. О, если бы ты могла видеть ее, когда она только прибыла во Францию! Она была очаровательна… прекрасна… Совсем ребенок. Младше, чем ты сейчас… Так преданна, честна и любяща. Подобных ей я не видел в жизни!… Если бы я мог знать…