На берегу Уазы, притока Сены, раскинулись нарядные шатры из зеленого с золотыми полосками бархата. При взгляде на их веселый праздничный вид незнающий человек решил бы, что предстоит необычайно радостное событие, а не переговоры о постыдном для нашей страны мире.
Но больше всего угнетали меня мысли о несчастном отце. Я почти не сводила с него глаз и пыталась представить, как же он себя чувствует… Понимает ли он сейчас в полной мере, куда плывет на этом нарядном баркасе?.. На встречу со своим победителем… С тем, кто, по сути, завоевал нашу Францию… страну, которую его отец, Карл V Мудрый, оставил ему гордой и процветающей и которая за время царствования его, Карла VI Безумного, стала нищей и разоренной… Понимал ли это мой несчастный отец, безучастно взиравший на проплывающие мимо берега Сены, а потом Уазы?.. Унизительным предстоит и торг из-за меня… Я превратилась в главную ценность побежденной стороны — и это тоже постыдно, недостойно, неблагородно в конце концов… И как все это меня угнетало, как я страдала из-за всего этого!..
Мать, напротив, выглядела радостно-возбужденной, как всегда, чрезмерно чувственной, соблазнительной, хотя полнота все больше овладевала ее гибким телом. Я начинала понимать, что превалировало в ее жизни именно состояние возбуждения, независимо от причины, которая его вызывала — будь то любовная страсть, желание властвовать или попытка перехитрить противника. От всего этого она испытывала чувственное наслаждение, сладострастное возбуждение.
Именно здесь, на борту баркаса, я поняла, что пора моего детства завершилась. Я вступила во взрослый мир.
Мы сошли на берег и приблизились к королевскому шатру. Здесь я сразу увидела Генриха. Во всяком случае, на него первого я обратила внимание.
Он был высок и строен. От него исходила жизненная сила. Запомнилось сразу его привлекательное, чуть удлиненное лицо, прямой нос. Я уделяла особое внимание именно этой части, когда смотрела на людей — наверное, потому, что помнила о своем собственном не слишком коротком носе. Лицо Генриха выглядело свежим и загорелым, как у людей, много времени проводящих на воздухе. Темно-русыми волосами играл легкий ветерок, глаза карие, очень яркие и, как мне показалось, ласковые, что сразу вызвало у меня чувство облегчения. Позднее я убедилась, что их выражение могло в одно мгновение измениться, они загорались неистовым блеском, сверкали от гнева.
Облегчение почувствовала я и от того, что в его ответном взгляде не уловила разочарования, а, как мне показалось, они радостно блеснули.
Он поклонился моим родителям, потом взял мою руку и поцеловал.
Во время беседы с членами Королевского совета он сидел напротив меня, я то и дело ловила его игривый взгляд и опускала тогда глаза, что каждый раз вызывало у него легкую улыбку. Я же все уверенней ощущала себя.
Однако, несмотря на явное одобрение — если не прямое восхищение, — которое читалось в его глазах, он не снижал требований, предъявленных моим родителям.
После первого дня переговоров моя мать сказала:
— Дадим ему время на раздумье. Я вижу, он все больше влюбляется в нашу принцессу. Надеюсь, это в конце концов умерит его аппетит…
Я видела, что король Генрих несколько раздражен упорством моих родителей и их советников, но он тоже не отступал. Мне нравилась его настойчивость только потому, что давала возможность лишний раз увидеть его во время очередной встречи.
Одновременно с переговорами английские войска продолжали продвигаться по Нормандии, и наша расколотая внутренними дрязгами армия не могла оказывать им почти никакого сопротивления.
Явившись однажды утром для следующей встречи, король Генрих обнаружил, что шатры французского короля убраны; нет ни его самого, ни советников, на месте остался лишь герцог Бургундский с небольшим отрядом.
В страшном гневе король Генрих воскликнул:
— Герцог, передайте вашему королю, что, если он не отдаст мне свою дочь на моих условиях, мы выгоним его из Франции!
На что герцог Бургундский спокойно ответил:
— Сир, вы можете попытаться это сделать, но, полагаю, прежде чем добьетесь успеха, устанете и, быть может, даже пожалеете, что упорствуете…
В общем, переговоры были снова прерваны, хотя моя мать и не теряла надежды. Она говорила, что достаточно хорошо знает мужчин и потому убеждена: королю Генриху я запала в душу, и он не успокоится, пока не добьется моей руки. Он не из тех, кто останавливается на полпути.