Я все-таки не могла понять решения Генриха. Он ведь знал, как любит моя мать всяческие интриги и как легко умеет переходить из одного лагеря в другой. Она по натуре предательница.
— Милая Кейт, — сказал он спокойно и серьезно, — ты должна понимать, что завоеватели никогда еще не пользовались любовью у тех, кого завоевали. С ними считаются, их терпят лишь постольку, поскольку боятся, как бы они не причинили еще большего несчастья. Поэтому с побежденным народом нужно себя вести осторожно. Его унижает уже сама победа над ним. Мудрый завоеватель должен облегчить, а не усугублять участь побежденного народа. Следуя этому правилу, я и решил назначить твою мать регентом, а Джона — тем, кто будет негласно руководить регентом и, значит, осуществлять власть.
— Вы доверяете Джону?
Он неодобрительно взглянул на меня.
— Вполне. Мне повезло с моими братьями. Томас… дорогой Томас… Я люблю его. И Джона тоже… И Хамфри…
— Который остался вместо вас в Англии?
— Да… Он самый молодой… — Генрих широко улыбнулся. — Бывает порой вспыльчив, не очень управляем… Любит предаваться забавам.
— Как вы сами когда-то?
— Я прошел через это в юности и потому, возможно, могу понять моего милого Хамфри. Он тоже повзрослеет, как и я.
— Но для этого ему нужно, как и вам, стать королем, — сказала я, удивляясь смелости, с которой уже позволяла себе говорить со своим супругом.
— Думаю, я изменился бы в любом случае, — задумчиво ответил он. — Надеюсь, и с Хамфри произойдет то же самое.
Мне показалось, что Генрих взглянул на меня с явным одобрением. Правда, смешанным с удивлением. Видимо, ему нравилось, что я стараюсь проникнуть в то, что происходит вокруг меня, разобраться в этом, что-то ему посоветовать.
— Итак, — заключил он наш разговор, — мы едем в Англию. Но вскоре опять вернемся сюда, ты не успеешь соскучиться…
Меня взволновала предстоящая поездка в новую для меня страну. Ведь до этих пор я никогда не покидала Францию. Помимо всего прочего, меня радовала возможность уехать от матери, опеку которой я ощущала над собой и сейчас. Расставание с отцом огорчало, но в молодости печаль подобна утренней росе, а мне хотелось новых впечатлений.
Я с каждым днем все сильнее попадала под обаяние своего супруга. Любовь к нему поглощала меня, а новая жизнь, открываемая им ежедневно, влекла меня неудержимо. Я жаждала веселья и удовольствий, коих почти лишилась в родной стране, где вольно или невольно разделяла постоянную скорбь больного отца и выполняла роль марионетки, которую дергала за ниточки мать.
Наши сборы были скорыми; как я уже говорила, Генрих не любил ничего оставлять на потом. Может, следовало бы отложить отъезд до весны, что казалось разумнее, но решение пришло к нему зимой — значит, оно тут же и должно быть выполнено.
Джон, герцог Бедфорд, прибыл во главе отряда в шесть тысяч человек, чтобы сопровождать короля с супругой до порта Кале, где нам предстояло пересесть на корабль.
Мой шурин Джон понравился мне с первой же встречи. Он по характеру походил на Генриха, также умен, смел, проницателен, с тем же ясным и решительным взглядом, только темных, глаз. Как мне казалось, он понимал, что нет в нем величия натуры, как у брата, однако это его не угнетало, он не старался прыгнуть выше головы, держался естественно и просто, что только вызывало уважение.
Другой мой шурин, Хамфри, герцог Глостер, наверняка достаточно умен, но в отличие от Джона не мог пересилить себя и примириться с тем, что один из его братьев — король. Он считал себя несправедливо обойденным судьбой и не прощал этого ни судьбе, ни себе, ни коронованному брату.
Таким я представляла Хамфри по рассказам Маргарет и с сожалением могу сказать, забегая несколько вперед, — таким он оказался на самом деле.
На пути к морскому берегу мы остановились в Амьене, где меня встречала толпа местных жителей. Они принесли подарки, пожелали счастливого пути. Не могу выразить, как приятно было сознавать, что обо мне не думают плохо, а, напротив, считают, что в какой-то мере я помогла приходу мира на нашу истерзанную землю, и за это благодарят… Ничего не может быть безобразнее и страшнее войны, как бы ее ни боготворили такие мужественные и беззаветные воины, как мой Генрих!
В Кале мы сели на корабль. Не стану описывать наше плавание: мне оно показалось ужасным. Особенно в первые часы. Лучше обо всем этом быстрее забыть. Впрочем, Генрих совершенно не страдал от морской болезни, но это не означало, что он не сочувствовал мне и не переживал за меня.