Сначала я подумала, что ослышалась. Не в Виндзоре? Но отчего?
Мне это место понравилось больше всех других замков и дворцов, какие я уже знала в Англии. И я дала себе обещание, что именно там буду рожать свое дитя. А теперь мне запрещают. Почему?
— Почему? — повторила я вслух.
Он стоял на своем:
— Я не хочу, чтобы роды прошли в Виндзоре.
— Но я не могу понять причины. Там красиво, мне было так хорошо в этом замке. Так спокойно, как нигде больше.
— Виндзор очень хорош, — сказал он. — Согласен с тобой. Красивый замок, изумительный парк, величественный лес… Но существуют и, кроме него, неплохие места… Запомни, Кейт, я не хочу, чтобы мой сын был рожден в Виндзоре. Ты поняла меня?
— Да, — ответила я, ничего не поняв.
— Вот и хорошо, дорогая. Тогда не будем больше об этом говорить…
В ту ночь, лежа рядом с ним в постели, я думала только о том, когда же вновь увижу его. И увижу ли? Не знаю. Единственное, в чем я не сомневалась: у меня вскоре должен родиться сын… или дочь…
На следующий день Генрих уехал.
После его отъезда я отправилась в Виндзор, и там на меня, как ни странно, снизошло ощущение безмятежного спокойствия. Я испытывала облегчение от того, что не надо уже мучить себя мыслями о том, каковы будут у моего супруга намерения завтра, через день, через час. Он уехал — это прискорбно, но это свершилось, и значит, можно по крайней мере думать о чем-то другом. Хотя бы о том, что через несколько месяцев он вернется… И о будущем ребенке, который появится через полгода… Постепенно мысли о ребенке почти вытеснили все остальные.
Моя служанка Гиймот по-прежнему оставалась моим утешением. Ее присутствие как добрый привет с моей родины. Она так любила детей и столько о них знала и говорила, что иногда казалось — будто не мне, а ей предстояло рожать.
Четыре придворные дамы, приехавшие со мной из Франции — Агнесса и три Жанны (Джоанны), — тоже весьма скрашивали мое существование, помогая забыть, что я вдали от своей страны.
Как чудесно я чувствовала себя в Виндзоре в эти летние месяцы. Просыпаясь, я каждое утро напоминала себе, что еще на один день меньше осталось до того великого события, которое должно свершиться в декабре, когда рядом со мной появится новое существо. Мой ребенок! Сейчас я желала этого больше всего на свете!
С предстоящих родов начинались, ими заканчивались все наши разговоры. Гиймот уже принялась шить крохотные одежды и одеяльца. При этом утверждала, что и на мне видела такие же, потому что помнит, как я родилась, в чем я весьма сомневалась. Она появилась у нас в «Отеле», когда я уже ходила. Мы часто вспоминали ледяной и мрачный «Отель де Сен-Поль» и при этом с трудом удерживались, чтобы не ежиться от холода от одного только упоминания о нем.
Спустя три недели после отъезда Генриха мир и спокойствие Виндзора несколько нарушила приехавшая туда моя родственница Жаклин Баварская. Ненависть и зависть ко всему окружающему так и переполняли ее.
Я смутно помнила Жаклин по прошлым годам, когда видела ее у нас во дворце всего два или три раза. Она очень недолго была замужем за моим братом Жаном, рано умершим, как вы, наверное, припоминаете, от внезапной странной болезни и при невыясненных обстоятельствах.
После смерти мужа Жаклин отправилась к себе на родину, в Баварию. Она была дочерью графа Эно, Голландии и Зеландии, а ее матерью была Маргарет Бургундская, сестра злодейски убитого герцога Бургундского, так что Жаклин приходилась ему племянницей.
После смерти отца Жаклин наследовала все его владения, а когда умер мой брат, стала женой герцога Брабантского, своего кузена. Однако ее дядя, в свое время епископ Льежа, известный как Джон Безжалостный, сумел завладеть их землями, обманным путем склонив ее слабохарактерного мужа подписать какие-то дарственные бумаги.
Жаклин, не смирившись, в отличие от своего мужа, с потерей земель, оказалась изгнанницей и нашла прибежище в Англии, где к ней неплохо отнеслись отчасти потому, что она связана родством со мной, английской королевой.
Я просила Гиймот и других моих четырех придворных дам быть дружелюбными и снисходительными по отношению к изгнаннице, не избегать ее, а, набравшись терпения, выслушивать ее стенания по поводу всего случившегося. Ведь она так настрадалась — лишилась всего, что ей принадлежало, и к тому же оказалась на чужбине.
Жаклин была всего на три месяца старше меня, но выглядела, как уверяла моя Гиймот, старше на несколько лет.
— Еще бы, — ядовито поддакнула одна из Джоанн, — после двух-то замужеств.
— И потери владений, — вставила вторая Джоанна.