— Я хотела бы соединить их в один.
— Это скоро произойдет, Кейт. Обещаю тебе…
— Обними меня еще крепче…
На следующий день, в Троицу, во дворце, в Лувре, должны были состояться большие торжества.
Генрих сказал, что нам следовало бы в такой день показаться перед народом.
— Обычно в тот праздник, — подсказала я ему, — жителям позволяли заходить во дворец, чтобы увидеть короля и всю его семью за обеденным столом.
— Значит, так и сделаем, — решил Генрих.
Во время пиршества мы с Генрихом сидели на помосте под балдахином, рядом с нами находились самые знатные люди Франции и Англии. В зал впустили жителей Парижа, они с интересом взирали на то место, где в прошлые годы находились мои отец и мать, а теперь я, увенчанная королевской короной, и подле меня незнакомый им мужчина.
О, как хотелось мне крикнуть всем: «Я не забыла вас! Мое сердце по-прежнему во Франции! Да, я вышла замуж за короля Англии, он скоро станет и вашим королем, но все это ради мира на нашей земле… Верьте мне!»
Я жаждала все это сказать, но не знала, поверят ли моим словам парижане…
А в это самое время мои родители пребывали в томительном одиночестве в «Отеле де Сен-Поль». Я представляла, каково им там — знающим, что в Лувре народ приветствует тех, кто после их смерти станет королем и королевой страны. Получалось так, что их собственная дочь только и ждет, когда они скончаются, чтобы втащить своего мужа на трон и вскочить туда самой… Как ужасно!.. И что думает обо всем этом мой брат Шарль?
Я безумно тосковала по спокойствию и тишине детской спальни, в которой все тревоги нынешнего мира видятся такими незначительными по сравнению с нежным воркованием моего ребенка.
Генрих сидел рядом, его лицо и вся фигура выражали сдержанность и достоинство, но я ощущала — или мне казалось? — как он устал, как изнурен. И крайнее беспокойство, дурные предчувствия вползали в душу, холодя сердце, и оставались там, несмотря на веселье, царившее вокруг.
Мне хотелось скорейшего окончания пиршества. Я тоже устала и мечтала о той минуте, когда мы уйдем отсюда, а оставшаяся еда будет роздана беднякам.
Этот момент в конце концов наступил.
Позднее я с удивлением узнала, что никакой раздачи пищи после нашего ухода не было. Людей просто удалили из дворца, а к недовольным подобным отступлением от давней традиции применяли силу, и дело чуть не дошло до свалки, грозящей перейти в бунт.
«Где еда? — кричали люди. — Где наша еда, которую мы всегда получали? Мало того, что у нас украли нашего короля и королеву, нас лишили даже жалких остатков пищи с королевского стола!..»
Я все не могла понять, почему так получилось, пока одна из придворных дам не сказала мне, что, насколько она слышала, это сделано по распоряжению короля Генриха.
Это меня удивило еще больше, и, улучив момент, я обратилась к супругу.
— У нас раздача еды вошла в традицию, — сказала я ему. — Что и побуждало парижан приходить во дворец по праздничным дням.
— Но у меня нет такого обычая, — сухо ответил Генрих, — и он кажется мне унизительным.
— Но здесь… — продолжала я, — все привыкли…
Он пожал плечами.
— Пускай отвыкают. Я не давал клятвы следовать любым их привычкам и потакать им.
Меня страшно удивило, почему такая странная неприязнь, граничащая со злобой? И по такому незначительному поводу?..
Все же я осмелилась возразить.
— Но люди… — сказала я. — Они не виноваты. Многие надеялись… Среди них были голодные, нищие…
Он ничего не ответил. Он сидел на постели, бледный, несмотря на загар, изможденный. Таким я его никогда раньше не видела.
Неужели он решил таким способом показать людям, кто здесь хозяин? Ведь это недостойно его! Кроме того, этим он лишний раз унизил моего отца.
Мне бы следовало прекратить разговор, но что-то подтолкнуло меня сказать:
— Такие простые, незначительные отклонения от привычного могут вызвать волнения, бунт. И потом…
— Довольно! — ответил он мне почти грубо. — Люди должны привыкать к моим правилам. Если я что-то говорю, то оно так и будет… И закончим с этим!
Так резко со мной он еще не говорил. Я не могла скрыть обиды и удивления.
В то же время я видела: с ним происходит что-то неладное. Он пугал меня, и мне еще больше захотелось очутиться сейчас рядом со своим дорогим ребенком, в милом сердцу Виндзоре.
В ту ночь сон у Генриха был тяжелым: он не открывал глаз, даже когда я уже встала, чего с ним никогда не случалось. Обычно, проснувшись, я уже не находила его в спальне.
Он по-прежнему выглядел нездоровым, я смотрела на него с нежностью: спящий, чертами лица он напоминал нашего сына. В нем проглядывала какая-то незащищенность, ранимость, чего я раньше не замечала.