Ох, Генрих, вздохнула я, зачем ты так поступаешь? Зачем ведешь такую жизнь? Эти постоянные изнуряющие битвы…
Открыв глаза, он увидел, как внимательно я смотрю на него.
— Ну и что? — попытался он изобразить улыбку. — Довольна ты тем, что видишь перед собой?
— Нет, — решительно ответила я. — По-моему, ты серьезно болен.
— Перестань. — Тень раздражения исказила его лицо. — Я чувствую себя так же, как всегда. Уже поздно, не так ли?
— Ты спал дольше, чем обычно.
Он вскочил с постели.
— Почему ты не разбудила меня?
— Я сама только-только встала.
— И занимаешься тем, что рассматриваешь меня, дабы окончательно убедиться, что мой вид тебя не устраивает.
— Тебе необходим отдых, — сказала я.
— Он нужен мне не больше, чем нож убийцы в спину! Я не могу отдыхать, Кейт, пока на этой земле не наступит мир.
— При том, как развиваются события, — сказала я с горечью, — вряд ли он когда-нибудь наступит. Ты сам говорил…
— Он придет в свое время, уверен в этом. Потому я решил…
— Новые военные планы?
— Да, но не в отношении Франции. Я решил отправиться в крестовый поход. Как мои предки.
Я воззрилась на него в крайнем удивлении. Не ослышалась ли я? О чем он толкует?
— Ты отправишься со мной, — добавил он.
Что я могла ответить? Мой ненаглядный супруг не чувствовал себя спокойно, если в руках не держал меча.
О Боже! Он никогда не станет другим…
В тот же день до меня дошли ошеломляющие вести. Мой брат Шарль движется во главе немалого войска, чтобы атаковать и разгромить армию молодого герцога Филиппа Бургундского.
Герцог продолжал оставаться союзником Генриха, поэтому тот сказал:
— Что ж, придется прийти ему на помощь. Если твой брат разгромит Филиппа, ничего хорошего не будет.
— Так уж необходимо вмешиваться? — спросила я с тревогой.
Он неодобрительно взглянул на меня и нехотя сказал:
— Я только что говорил тебе… Дофин уже одержал одну, правда, не очень значительную, победу при Бюже, когда убили моего дорогого брата Кларенса. Это вселило в наших противников надежду, чего нельзя допустить. Ее нужно загасить. Непременно. Поэтому я вынужден тотчас отправиться в поход.
— Разве ты не мог бы послать войско, а сам остаться ненадолго? — спросила я без всякой надежды.
— Остаться, когда солдаты будут сражаться! — воскликнул он. — Только женщине могло такое прийти в голову!
— Но тебе в самом деле необходимо отдохнуть! — в полном отчаянии сказала я.
— Мне? Вместо того чтобы встать во главе армии?
— Генрих… Не уезжай так поспешно. Тебе нельзя… Ты болен.
— Кейт, порой ты без умолку готова повторять одни и те же глупости.
— Да, если ты не понимаешь… не хочешь понять.
Он нетерпеливо отмахнулся, но через мгновение снова повернулся ко мне и подхватил в объятия.
— Не бойся, — сказал он с нежностью. — Я скоро вернусь, и мы будем вместе.
— Буду молиться об этом, — печально произнесла я, сердце у меня горестно защемило.
Он разрешил мне сопроводить его до Санлиса.
Однако, когда мы прибыли туда, ему показалось, что это место слишком близко к полю битвы.
— Будет лучше, — сказал он, — если ты отправишься снова в Венсенн.
— Но здесь я ближе к тебе, — возразила я.
На его лице появилось нетерпение. Последнее время он ни в чем не разрешал противоречить себе.
— Ты отправишься в Венсенн немедленно, — услышала я.
Итак, я отправилась в замок посреди Венсеннского леса, а он — в сторону Санлиса.
Спустя несколько дней из окон своих покоев я услышала шум голосов. Посмотрев вниз, я едва могла поверить глазам: несколько человек несли носилки, и на них лежал… мой Генрих!
Я поспешила во двор. То, что я увидела, повергло меня в ужас: Генрих, страшно бледный, без чувств. Я ведь чувствовала, что болезнь высасывает из него силы.
Один из тех, кто сопровождал короля, обратился ко мне. Это был высокий красивый мужчина, говоривший по-английски с легким акцентом, природу которого я не могла понять.
Он сказал:
— Королю пришлось покинуть армию. Он больше не мог находиться на поле боя.
— Да, вижу. Но что с ним? Можете вы отнести его в спальню?
— Конечно, миледи.
Генриха перенесли на кровать. Он лежал, не приходя в сознание, тяжело дыша.
Высокий мужчина сказал мне:
— Миледи, полагаю, следует послать за священником.
— О Боже! Неужели…