Она подняла на меня глаза, в которых гнездились страх и предупреждение об осторожности.
— Знаю, знаю, — поспешила я успокоить ее. — Он вредит делу Англии, так все кругом говорят. Правда, тоже негромко… Но ведь признайся, моя милая, будет куда хуже, если все свое внимание они обратят на нас и нашу крошку.
Она признала, что я права.
— Меня охватывает ужас, — продолжала я, — при мысли о том часе, когда кто-то решит отобрать у меня мое дитя. Я не перенесу этого, Гиймот!
Она обняла меня и тихонько похлопала по спине, как делала когда-то, в дни моего детства, в мрачных и холодных комнатах «Отеля де Сен-Поль».
— Ну-ну, — сказала она, — ведь такого еще не случилось. Будем надеяться, что и не случится… Долго еще.
— Этому суждено быть, Гиймот, — сказала я. — Никуда от этого не уйти. Королевские дети обречены жить вдали от своих матерей, как бы счастливы они ни были, находясь вместе с ними.
— У вас будет иначе, — твердо произнесла моя милая Гиймот.
В ответ я лишь печально улыбнулась, но она пожелала продолжить свои утешения.
— Забудьте о том, что может быть в будущем, — говорила она. — Сейчас вы с ним, а он с вами, и нужно жить этой минутой и благодарить за нее Бога.
Я восприняла с благодарностью простую мудрость ее слов и постаралась сделать так, как она сказала. В самом деле маленький Генрих оставался пока со мной; герцог Хамфри Глостер по-прежнему смущал и тревожил окружающих своими амбициозными планами, и ни у кого пока не хватало сил и времени думать о местонахождении моего сына и о том, что делать с ним дальше. А заодно и со мною.
Я постаралась, чтобы каждый день стал для меня как можно длиннее и радостнее. Старалась изо всех сил, но все же, просыпаясь по утрам, со страхом, сжимающим душу, думала, что именно этот день может оказаться последним и меня навсегда разлучат с моим крошкой. Постепенно страх отпускал, я говорила себе: еще нет… не сегодня… Возможно, у меня впереди целый месяц… нет, не месяц, а год…
Наверное, из-за этих мыслей я пыталась быть… казаться самой себе и другим беспечней, беспечальней, делая усилия, изменяя своей натуре. Быть может, по этой же причине я, не вдумываясь зачем, приблизила к моему окружению человека, который привез моего больного супруга с поля боя и находился рядом в час его кончины, который, как мог, утешал меня тогда. В те страшные минуты он проявил преданность, понимание и такт.
Другими словами, я назначила того самого рыцаря с валлийским акцентом по имени Оуэн Тюдор на должность хранителя гардероба при моем дворе.
— …Мужчина хорош собой и не намного старше вас, — заметила вскоре моя Гиймот; по праву бывшей няньки и самой давней из всей прислуги она позволяла себе говорить со мной более откровенно, чем другие.
— Что же из этого? — спросила я холодно.
Она пожала плечами и, возведя глаза к потолку, проговорила:
— Вам виднее. Вы королева.
Хотела ли она этим сказать, что мне не следует приближать к себе человека в таком возрасте и с такой приятной внешностью, или, напротив, что я вправе себе это позволить — я не поняла и не стала уточнять. Я просто рассмеялась.
Быть может, я и совершила не совсем обдуманный шаг, но так мне почему-то захотелось. И главной причиной, убеждала я себя, явилось то, что я тосковала по Генриху, а этот человек лишний раз напоминал мне о нем, мог многое восстановить в памяти и рассказать из их совместной походной жизни. А еще, наверное — осознанно или нет, — я стремилась к защитнику и другу — мужчине, кому я могла бы доверять, кто сумел бы стать хоть каким-то подспорьем и утешением в ту страшную минуту, когда в детскую комнату к моему ребенку войдут малознакомые мне высокородные дамы и по решению совета и парламента заберут рожденного мной сына, дабы достойно воспитать его, а также освободить королеву, то есть меня, от несвойственных ей обязанностей.
Присутствие Оуэна при моем дворе действительно скрашивало мои дни. Он оставался таким же внимательным и отзывчивым, как прежде, вполне понимая причину моего беспокойства и настроения. Маленький Генрих быстро привык к нему и полюбил.
Меня же Генрих окончательно признал: между нами, как мне казалось, протянулась та особая, неразделимая связь, что существует между матерью и ребенком еще до его рождения, и нет силы, чтобы разорвать ее, что бы между ними потом ни происходило. У меня с моей собственной матерью, которую я успела возненавидеть, тоже, несомненно, существовала подобная связь.
Однако лишь в детской я свободно общалась с ребенком, бывала с ним наедине. В саду, где мне так хотелось поиграть с ним вдвоем под деревьями, он всегда находился под неусыпным присмотром стражи, как и полагалось, — ведь он стал уже королем.