Я старалась подольше задерживать Оуэна Тюдора возле себя, беседуя с ним. По-прежнему мне нравился его акцент, но, главное, этот человек приятно отличался от многих других. Может быть, потому, что не был чистокровным англичанином. Несомненно, он в свое время нравился и моему Генриху, иначе тот не присвоил бы ему титул личного оруженосца. Впрочем, Тюдор получил его за храбрость, проявленную в битве при Азенкуре.
Не признаваясь самой себе, я отчетливо понимала, какими бесплотными и зыбкими становились мои воспоминания о Генрихе, отдалялись от меня. Меня уже так не охватывала скорбь. Да, он был добрым супругом; мы переживали чудесные, незабываемые минуты близости, мы воистину любили друг друга. Однако — и со временем я начала понимать это все яснее — он стал для меня в большей степени легендарной, нежели реальной личностью: полководцем, солдатом, великим королем… И вполне земным также… но все же… все же…
Позднее я слышала нечто подобное и от других людей… От многих. Говорили, что самим Господом предназначен он в короли; что его беспутная юность прекрасно оттеняла то, чем он сделался потом, — и в этом тоже видели предначертание свыше… Его идеализировали, возводили в божество, и я вместе со всеми преклонялась перед ним. Но настоящая ли это любовь?
Нужно сказать, подобные мысли посещали меня не часто. Больше всего я думала сейчас не о свершившейся уже потере, а о с неизбежностью грядущей — о моем сыне.
Что касается Оуэна Тюдора, то, как я уже упоминала, беседы с ним все больше привлекали меня, и я старалась видеть его чаще.
Однажды, зайдя в небольшую комнату, где он обычно вел денежные дела и подсчеты, я застала его одного. Он немедленно встал и почтительно поклонился.
— Сядьте, Оуэн Тюдор, — сказала я.
Я тоже села возле его стола, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я заговорила первой:
— Скажите откровенно, не мучительно ли для вас, бывалого воина, заниматься этими утомительными бумажными делами?
— Мне нравится здесь, миледи, — ответил он коротко.
— Возможно, вы… так же, как и я… устали от войн?
— Для меня те дни незабываемы, миледи. Рядом с великим королем.
— Они принесли унижение и позор моей стране, — сказала я.
— Они принесли победу воинам нашего короля, вашего супруга.
— Триумф одной страны влечет горечь и боль для другой.
— Это так, миледи.
— Значит, вы не хотели бы вернуться в армию, чтобы снова сражаться с противником?
— Я много воевал, миледи. Мой король умер. Я служил самому великому и не хотел бы служить другим. С ним никто не сравнится.
— Тогда оставайтесь, — сказала я. — Возможно, когда-нибудь в будущем вы пойдете в бой рядом с новым королем — так же, как ходили с его отцом.
— Кто может знать, миледи.
— Думаю, мой супруг-король желал бы этого. Ведь он высоко ценил вас, не так ли?
— Он оказывал мне этим честь.
— Разве вы не отличились рядом с ним в битве при Азенкуре?
— Быть с ним рядом — что может быть почетней?
— Он упоминал ваше имя.
— И он изволил наградить меня. Титул личного оруженосца — что могло быть выше в ту пору? Некоторые считали, я слишком молод для подобного звания и должности, но король говорил, что качества человека важнее количества прожитых лет… О, это воистину великий король, миледи. Таких уже не будет! Уверен в этом… Никогда не забыть мне тот день, когда он спас жизнь своему брату.
— Брату? — переспросила я. — Король никогда не рассказывал мне. Какому брату?
— Герцогу Глостеру, миледи. Я находился тогда поблизости и видел все своими глазами. Еще немного, и Глостеру пришел бы конец. Отрядом противника командовал герцог Алансон. Он и поразил Глостера мечом. Тот свалился на землю, и его непременно бы убили, не поспеши к нему король Генрих. Рискуя собственной жизнью, он выбил меч из рук Алансона и отразил атаку его стражи.
— Представляю, как Глостер благодарил Генриха! — сказала я.
Оуэн промолчал, и я озадаченно спросила:
— Разве не так?
— Горделивому человеку бывает трудно признаться, что он кому-то обязан. У него это вызывает неприязнь.
Так сказал Оуэн.
— Но ведь речь шла о спасении жизни! — воскликнула я.
— Тем более. За такое трудно отблагодарить, но легко возненавидеть.
От дальнейшего разговора мой собеседник уклонился. Он был умен и куда более сметлив, чем я, поэтому старался избегать острых и небезопасных вопросов и ответов. Он преподал мне урок сдержанности.
Наши встречи наедине участились, не вызывая ни у кого лишних разговоров. Хотя, кто знает?.. Во всяком случае, мой королевский гардероб оказался достаточно велик и требовал присмотра. Никого не удивляло, если я интересовалась, как идут дела у его хранителя.