И тут я услышала самые странные слова за всю мою недолгую жизнь. Их произнес мой собеседник:
— Миледи, возможно, именно так вас любят…
Я с недоумением посмотрела на него. В комнате воцарилась полная тишина.
Внезапно Оуэн быстро поклонился и, резко повернувшись, вышел из комнаты, оставив меня одну.
Я много думала об Оуэне после этого разговора. Значительно чаще, нежели раньше. Было бы глупо притворяться, что и прежде не замечала его особого отношения ко мне, да и сама я выделяла его из всех окружавших меня. Но, видит Бог, я испытывала к нему глубокие чувства симпатии. Ни о чем большем я и не думала. Мне так хорошо в стенах Виндзора среди тех, кто находился рядом со мной, я все время ощущала присутствие сына, моего маленького Генриха. Мне хотелось порой, чтобы время замерло, а Генрих оставался таким же крошкой, а я бы по-прежнему видела Оуэна и дружески беседовала с ним.
Но иногда, скажу откровенно, в голову приходила пугающая меня мысль. Она касалась Оуэна Тюдора. Я думала о том, сколько может длиться такая дружеская близость и во что она в один непредсказуемый миг выльется. Я вполне отдавала себе отчет, что Оэун красив и молод, всего на несколько лет старше меня; что он умен, смел, обладает доброй, отзывчивой душой… Но вообще кто он? Не слишком знатный дворянин, сквайр, родом из варварской страны, находящейся за пределами границ Англии. Я не слишком хорошо знала географию острова, на котором жила, но слышала, что в отдаленных его местах находятся люди иной веры, нежели англичане, и что с ними порой возникают нелады, переходящие в столкновения военного характера. Народ, к которому принадлежал Оуэн, называют валлийцами. Мне хотелось узнать о них как можно больше.
Гиймот, что знала меня лучше всех других, первой догадалась о моем состоянии — вернее, первой решилась заговорить со мной на эту щекотливую тему.
Как-то она спросила меня напрямик:
— Вам не кажется, миледи, что вы чересчур часто видитесь с вашим хранителем гардероба?
— С Оуэном Тюдором? — воскликнула я, пытаясь скрыть невольное смущение.
— Да, его зовут именно так.
— Слишком часто, говоришь ты? Но у нас есть о чем говорить… О разных делах.
— Этих дел набирается у вас так много, что вы…
— Гиймот, — прервала я ее, — мне думается, ты…
— Забыла свое место, миледи? Забылась, что говорю с королевой?.. О, конечно, вы правы… Совершенно правы. Но я помню о другом. О том, что вы росли у меня почти на руках… А вы помните, как я смазывала ссадины на ваших коленках? Как утешала, когда вам снились страшные сны? К кому бежали вы в первую очередь? К толстушке Гиймот… Да, вы принцесса, вы королева, но вы не перестали быть моим ребенком… дорогим ребенком… единственным… И потому хочу вам сказать. Не могу не сказать… Вас подстерегают большие неприятности. Вы сами напрашиваетесь на них… Ступаете в них, как в воду ручья… И я не собираюсь молчать, когда вижу это, даже если выхожу из рамок, в которые поставлена… Вот что я вам скажу, дитя мое…
Я не могла не улыбнуться ей.
— Гиймот, — сказала я нежно, — ты стала моим единственным утешением в те горькие и страшные дни в «Отеле де Сен-Поль». Никогда не забуду, как ты согревала меня, осушала мои слезы, и знаю, что никто так не любил и не любит меня, как ты… Прости, Гиймот, если я говорила с тобой слишком резко — так получилось помимо моей воли, от неожиданности, от внезапности того, что я от тебя услышала и о чем еще не думала сама. Не сомневаюсь, все тобой сказанное исходит из глубины твоей правдивой и любящей души, желающей мне только добра… А потому, поверь, Гиймот, я слушаю тебя.
Она тоже заулыбалась.
— Тогда послушайте еще. — И она продолжала: — Не думайте, что здесь, в Виндзоре, люди слепы или глухи. И что у всех рот на замке. Они многое видят и делают свои выводы. Видят, как благоволите вы к молодому и красивому хранителю гардероба и сколь часты ваши встречи с ним и задушевные беседы. И эти люди рассуждают между собой примерно вот как: неужели так долго и много можно говорить о шелках и парче? И отчего этот простой сквайр пользуется такой благосклонностью королевы? Уж не оттого ли, что молод и пригож собой!
Гиймот умолкла, осуждающе глядя на меня.
— Мне нравится этот человек, Гиймот, — сказала я.
— О, это многим известно.
— Мне интересно с ним разговаривать, больше узнавать о той стране, откуда он родом. Что здесь зазорного, моя дорогая?
— Люди есть люди, миледи. Их, как гусей, нельзя дразнить, они могут быть опасны. А вы сами ищете беды, тянетесь к ней… Будьте осторожней, миледи… Конечно, я стану защищать вас из последних сил. Но их у меня не так много.