— Миледи, — заговорила она наконец с торжественной серьезностью, — понимаете ли вы сами, как изменились за последнее время и что это… это заметно для других?
— Изменилась? — откликнулась я невинным тоном. — В каком смысле, Гиймот?
— Ну… как сказать… вроде бы что-то с вами приключилось… необычное. Вы очень похорошели. Как-то неприлично… Но я знаю, что… — продолжала она, обретя более решительный тон, — и многие другие тоже догадываются.
— Разумеется, — сказала я. — Всем известно, что у маленького короля теперь собственный двор и другое окружение. А его мать осталась без сына. Такие перемены не могут пройти незамеченными.
— Но вы, миледи, дай вам Бог, смирились с этим, и на вашем лице нет безмерного отчаяния. Я уже сказала вам. Напротив, вы счастливы. Уж не потому ли, что…
Она замолкла.
— Почему, Гиймот? Говори же…
— Потому что нашли утешение, — выпалила она.
— Утешение? — переспросила я, задумавшись над этим словом. — О, больше, чем это, дорогая Гиймот! Хотя, как мать, я безутешна.
— Все дело в Тюдоре? — спросила она прямо.
Я утвердительно кивнула. Не хотелось притворяться перед ней, да и бесполезно. Она давно уже все поняла. Раньше всех она почувствовала, что должно случиться. Пророчица милая.
— Это очень… очень безрассудно, — проговорила она, подходя ко мне вплотную.
— Знаю.
— А вы сами думали, к чему это приведет?
Я посмотрела ей прямо в лицо, в ее милое, доброе, простодушное лицо.
— Послушай, Гиймот. Однажды я уже вышла замуж, чтобы выгодно стало другим. Теперь хочу угодить себе самой. Имею я на это право?
— Но… но ведь речь идет не о замужестве, — сказала она, по всей видимости, пораженная моими словами и той горячностью, с которой я их произнесла. — Королева не может равняться с таким…
— С таким смелым воином! — вскричала я. — Мой муж считал Оуэна одним из лучших в своем войске.
— Но вы не должны все равно…
— Я ничего не могу с собой поделать, Гиймот, — сказала я уже спокойней. — Это сильнее меня.
Она ненадолго задумалась.
— Понимаю, — вздохнула она. — Вы все время очень волновались. Из-за маленького Генриха. А тут еще леди Джейн с королем Шотландии… Вот оно и случилось, верно?.. Но теперь-то этого больше не будет… Скажите?
Мне хотелось смеяться и плакать. А еще я должна стать хозяйкой своей судьбы и самой решать, как поступить.
— Гиймот, — сказала я твердым тоном, — только я… я и Оуэн будем принимать решение, что нам делать дальше.
— Но ведь он простой хранитель гардероба.
— Он сподвижник моего покойного мужа. Его оруженосец.
— Полунищий валлийский рыцарь!
— Да, это так. Но я, королева, люблю его.
— Святая Матерь Божья! Зашло так далеко?
— Дальше некуда, Гиймот.
— Они узнают об этом!
— Кто — они?
— Герцог Бедфорд, епископ Винчестерский… Глостер… Он самый опасный из них, вы должны понимать… О, если он только узнает!.. Вы подвергаете себя страшной опасности, миледи!
— Я их не боюсь, Гиймот, — сказала я.
Но ее следующие слова повергли меня в состояние шока.
— Есть человек, который должен опасаться еще больше, чем вы, — сказала она.
— О ком ты говоришь?
— Об Оуэне Тюдоре. О ком же еще?
Я замерла от ужаса, она же совершенно права. Как могла я не подумать об этом?
— Да, — продолжала Гиймот, — они его обвинят во всем. Вас… вас в худшем случае удалят от мира. Но хранителя гардероба, который домогается королевы… Ох, даже не хочу думать о том, что они могут с ним сделать. Не дай Боже! Они обвинят его в предательстве…
Меня отрезвили речи Гиймот.
Она видела это и, мне показалось, несколько успокоилась, что сумела заставить меня задуматься.
В течение нескольких дней я избегала встреч с Оуэном. Это стало для меня нелегким, но поучительным испытанием. Я многое открыла в себе. Поняла, как невыносимо жилось бы мне, если бы не встретилась с Оуэном. Мне стало ясно и то, что любила короля Генриха лишь в своем воображении и что отношения с ним оказались лишь бледной тенью моих отношений с Оуэном.
Королевская власть, жажда военных побед и невозможность жить без них составляли суть всей жизни Генриха. Любовь же он рассматривал как приятное времяпрепровождение и заслуженную награду за ратные подвиги и прочие труды, и занимала она в его сердце далеко не первое место.
Для Оуэна же я стала всем, как и он для меня. Наша страсть оказалась всепоглощающей, мы уже не мыслили даже дышать друг без друга, а необходимость держать любовь в секрете лишь придавала большую остроту.