Ломкий пергамент, запах пыли и вечности, стершиеся знаки.
Ведьма, ведьма. Но Амансульта взяла меня с мельницы, смиренно отметил про себя Ганелон, она ввела меня в замок. Я не знаю, зачем Амансульта сделала это, ведь с той поры она ни разу не взглянула на меня, но теперь я в замке.
В тот день, когда Ганелона впервые привезли в замок, он был поставлен в тени донжона рядом с темным сарацином Салахом, подаренным Амансульте рыцарем Бертраном де Борном.
Тогда Ганелон не знал, для чего госпожа вытребовала его из деревни.
Он даже не думал об этом. Он просто смотрел, как госпожа неторопливо спустилась с балкона, кутаясь в белый плащ, – высокая, юная, светловолосая, с голосом, который мог умилить разбойника. Следом за Амансультой спускался монах Викентий из Барре – не человек, а серая мышь, кривящая тонкие губы. Умные воспаленные глазки монаха рассеянно бегали. В двух шагах от него следовала благочестивая Хильдегунда, а наверху, на балконе, стоял, расставив длинные тощие ноги, благородный рыцарь Бертран де Борн, частый гость Амансульты. Он злобно и внимательно рассматривал квадратный, залитый солнцем внутренний двор замка. О рыцаре де Борне говорили, что он рожден под такой звездой, которая всегда убивает. О нем говорили, что он воевал с собственным братом и никогда не знал женской любви.
Ганелон стоял молча. Он не был испуган.
Ему просто хотелось понравиться Амансульте.
Он не хотел, чтобы его отправили обратно к Гийому-мельнику, где он еще вчера вместе с темным сарацином Салахом таскал мешки с мукой, следил за скотом, резал цыплят и смотрел за плотиной. Правда, Гийом-мельник не был злым человеком, он многому научил Ганелона. Действительно многому. В свои неполные пятнадцать лет Ганелон знал следующее: нельзя за обедом опираться локтями о стол и нельзя сидеть скрестив ноги и глядя в чужую тарелку. Он знал, что нельзя браться пальцами за край суповой миски и нельзя бросать кости под стол, для костей существует специальная корзина. Пусть он пока неважно стрелял из лука, и плохо греб, и не умел травить быков собаками, но он уже носил свечу во время крестного хода и хорошо знал письмо и счет. Унус, дуо, трес, кваттуор, квинкве и так далее. Он даже и не знал, до какого числа мог бы добраться, если бы госпожа заставила его считать от утра до позднего вечера.
Амансульта остановилась перед темным седым сарацином.
– Ты солдат? – спросила она по-арабски.
– Не надо тебе разговаривать с неверным и на таком языке, – испугалась Хильдегунда и испуганно взглянула наверх, где на балконе, злобно прищурясь, стоял рыцарь Бертран де Борн.
Ганелон вздрогнул. До него дошло, что он понял вопрос, заданный Амансультой сарацину.
– Да, – ответил Салах.
– Это правда, что в начале весны крылатые змеи летят из Аравии в Вавилон? – спросила Амансульта, и до Ганелона дошло, что он действительно понимает дикий птичий язык Салаха, с которым провел на мельнице почти год. Правда, ему, Ганелону, Салах говорил, что он бурджаси, купец, и рыцарь Бертран де Борн купил его для госпожи в Долине слез, так называется в Константинополе рынок невольников, но, может, когда-то прежде Салах был солдатом, потому что он повторил: «Да».
– А навстречу крылатым змеям вылетают ибисы и не пропускают их в Вавилон, это правда?
– Это правда, – ответил седой сарацин. – На востоке чтут ибисов.
– Это правда, что ладанные деревья в Аравии охраняются именно крылатыми змеями?
– И это правда, – ответил сарацин. – Змеи маленькие и пестрые на вид и в большом количестве сидят на каждом отдельном дереве. Крылья у них перепончатые, как у летучих мышей, а перьев совсем нет. Только тяжелым дымом стиракса можно согнать змей с деревьев.
– Видишь, – обернулась Амансульта к Викентию из Барре. – Салах подтверждает.
Рыцарь де Борн на балконе язвительно улыбнулся. Наверное, он не совсем понимал, о чем спрашивает Амансульта Салаха, и это его сердило.
– Тебя как-нибудь зовут? – спросила Амансульта сарацина.
Он ответил: «Салах».
– Это имя?
Сарацин кивнул.
– Позже ты расскажешь о своих краях вот этому благочестивому и знающему человеку, – Амансульта кивнула в сторону Викентия из Барре. И печально наклонила голову. – Среди моих людей теперь есть даже настоящий сарацин, а я никак не могу выкупить родного отца из плена.
– Господь милостив.
Все обернулись.
– А, брат Одо…
В замке Процинта не жаловали нищенствующих монахов.
Брат Одо благостно улыбнулся. Узкие щеки брата Одо были изъязвлены следами пережитой им оспы, они выглядели как спелый сыр. Благословляя Амансульту, он поднял правую руку, и все увидели на частично обнажившейся грязной шее шрам, как от удара стилетом. Сандалии брата Одо были запылены. Он весь казался запыленным и усталым, но в круглых, близко поставленных к переносице глазах брата Одо горело жгучее любопытство. С неожиданным испугом Ганелон отметил про себя, что благочестивый брат Одо невероятно похож на страдающего Христа, очень удачно изображенного на каменном барельефе Дома бессребреников – некоего крошечного каменного монастыря, с некоторых пор принадлежащего святым братьям неистового проповедника блаженого Доминика, пешком пришедшего в Лангедок, говорят, чуть не из самой Кастилии. Там, на барельефе Дома бессребреников, сын божий с великой кротостью и с великим терпением тоже высоко поднимает круглые брови над круглыми, близко поставленными к переносице глазами.