Сен-Жюсту маневр удался. Лафайету пришлось выпустить из рук оружие — деревянную палку. Он не знал, кто эти люди и что им нужно. Маркиз понял только: они французы, то есть его соотечественники. Сен-Жюст говорил по-французски, приказывая ему бросить деревяшку. Если они французы, значит, их послал Робеспьер. От людей якобинца добра ждать не приходилось. И пощады тоже. Они наверняка пришли с намерением убить его. Но тогда почему они до сих пор этого не сделали? Маркиз сообразил, что ночное нападение связано с родом Христа, только потом, когда его связали, заткнули рот кляпом, усадили за стол с пером и бумагой и приступили к допросу.
45
Париж, 1794 год
На свободе пока оставался, ускользнув из когтей Робеспьера, еще один магистр Приората: парижский адвокат по имени Амбруаз д’Аллен. Но в последние дни внимание Неподкупного занимало совсем другое дело: судебный процесс и казнь сподвижника по якобинскому клубу, некогда его лидера, Жоржа Дантона. Ныне, убрав с дороги радикалов и «умеренных», уничтожив Эбера и Дантона, Робеспьер завладел властью безраздельно, целиком и полностью.
Развлекаясь с проституткой, Робеспьер вспоминал, как разворачивались события и чего ему стоило направить их в нужное русло, нужное для Республики и лично для него. Лежа в постели и размышляя о недавнем прошлом, он словно оценивал шаг за шагом дело рук своих. Благодаря усилиям Робеспьера Дантон утратил значительную долю своего влияния, и его авторитет в глазах товарищей по партии пошатнулся, их вытеснили из Комитета общественного спасения. А затем его арестовали и предали суду. Суд с большим прискорбием счел «желательным и предпочтительным» вынести ему смертный приговор. Дантон с достойной твердостью поднялся на эшафот, где его ожидало остро отточенное лезвие смерти. А далее его привязали к вертикальной деревянной доске и перевернули ее, уложив горизонтально; палачи толкали доску вперед, пока шея осужденного не очутилась на линии падения смертоносного лезвия, и крепко зажали ее в деревянных колодках, подставляя под скользящий нож гильотины. И наконец, вслед за леденящим кровь шелестом раздался глухой удар, оборвав жизнь Дантона, как прежде жизнь многих тысяч мужчин и женщин, знатных и безродных, из самых высоких сфер общества и простолюдинов. Вот как все это произошло.
Ужасные воспоминания, думал Неподкупный, но на службе отечеству средства выбирать не приходится…
Мысли проститутки блуждали так же далеко от огромного ложа, застланного роскошными шелковыми простынями, как и мысли Робеспьера. Он платил за удовольствие деньги — и довольно. Любовь уличной женщины, как и любой другой, значила для него немного. Его единственной любовью всегда оставалась Франция. От той любви, лишенной страсти, веяло холодом, и строилась она на рациональной основе, подчиняясь логике столь жесткой и прямолинейной, что она выливалась в нетерпимость и фанатизм.
Кончив со стоном (хотя и в его стонах страсти не было ни искренности, ни настоящего чувства), Робеспьер вышвырнул шлюшку, девочку не старше пятнадцати-шестнадцати лет, из постели и комнаты, даже не позволив ей одеться. Время дорого, незачем тратить его зря.
Дантон, Дантон, Дантон… Старый друг, ныне поверженный, все не шел из головы. Но довольно о прошлом. Надо смотреть вперед. Усилием воли Робеспьер отогнал прочь тягостные воспоминания, полный решимости довести до конца дело, начатое несколько недель назад. Если можно было бы просто отдать приказ солдатам захватить адвоката, история бы на этом закончилась. Однако адвокат скрылся в неизвестном направлении. Возможно, он уехал из города, вернее, бежал. Максимилиан Лотарингский уверял, будто не ведает, где может находиться д’Аллен, и конечно, не лгал. В этом Робеспьер не сомневался. Пока же его шпионы рыскали в поисках следов исчезнувшего адвоката, Робеспьера осенило: он придумал блестящий план, позволявший с другой стороны подобраться к цели, для достижения которой ему и требовался адвокат.
Он заставил архиепископа своей рукой написать письмо в Англию и приложить к нему личную печать. Письмо предназначалось предполагаемым потомкам Христа и содержало просьбу вернуться во Францию в связи с делом чрезвычайной важности. Если уловка сработает, схватить их не составит большого труда.
46
Кёльн, 1794 год
От вопросов о Приорате, его высоком предназначении в земном мире, о священном роде Лафайет едва не лишился рассудка. Голова его шла кругом. Он не собирался им отвечать. Он догадывался: его все равно убьют, так зачем же тогда идти им навстречу? Но сложись обстоятельства по-другому, ничего не изменилось бы: он поклялся защищать потомков Христа на земле, а слово его было надежным, как египетские пирамиды. Даже без клятв. Важно, во что верит человек чести и чему он посвятил большую часть сознательной жизни; как правило, этого вполне достаточно, когда приходится сделать выбор между светом и тьмой.