— Как идет расследование? — спросила я.
— Нормально… Полицейские пока только осматривают место происшествия, — уклончиво ответил Ричард.
— Им еще не удалось ничего выяснить?
Ричард пожал плечами. Ему, видимо, не очень-то хотелось разговаривать на данную тему.
— Ильянович, похоже, наложил на себя руки… На пистолете есть только его отпечатки пальцев, отсутствуют следы насилия, окна закрыты на щеколды, через входную дверь замка никто не смог бы выйти незамеченным, а еще была найдена предсмертная записка, подтверждающая, что это самоубийство.
Последняя из всех этих подробностей, которую Ричард упомянул как бы между прочим, больше всего привлекла мое внимание.
— Предсмертная записка? — напуская на себя удивленный вид, спросила я. — А я ее там не видела…
Ричард, слегка смутившись, почесал голову.
— Э-э… Ее нашли полицейские… — начал бормотать он. — Вы ее, наверное, просто не заметили. Вы ведь были взволнованы, да и вообще… Ну, всякое бывает.
Мне показалось, что Ричард пытается от меня что-то скрыть, и я решила его обхитрить.
— Что я там все-таки заметила — несмотря на то, что была взволнована, да и вообще, всякое бывает, — стала иронизировать я, повторяя его слова, — так это то, что на полу лежало маленькое белое перо. Думаю, от полиции не ускользнула такая бросающаяся в глаза деталь.
— Вполне возможно… По правде говоря, я этого не знаю. Они не очень-то словоохотливы, когда речь заходит об их работе.
— Ну да.
— Я вообще-то собирался выпить чаю. Хотите составить мне компанию? — Ричард прервал этим предложением разговор, который, похоже, сильно его смущал.
Я интуитивно поняла, что мне вряд ли удастся выудить какие-нибудь интересные для меня сведения из скрытного и уклончивого Ричарда Виндфилда. Просто же пить с ним чай мне в данный момент не хотелось — да я так поступить и не могла. Ричард Виндфилд, возможно, был во всем Брунш-трихе единственным человеком, которого не только привела в смятение неожиданная смерть Бориса Ильяновича, но кто почувствовал себя жертвой предательства — предательства со стороны женщины, которая сначала дразнила его своими поцелуями, а затем провела ночь в покоях великого герцога. Его идол свалился со своего пьедестала… Или нет, он, Ричард, сам его оттуда стащил, пока он не причинил ему еще больше зла.
— Ричард, я… — попыталась я объяснить то, чего ему, наверное, не хотелось даже и пытаться понять.
— Ладно, не надо. Может, в другой раз.
Ричард пошел прочь, улыбнувшись мне вежливо, но отчужденно — как будто я была для него незнакомкой, с которой он случайно столкнулся в коридоре. Я посмотрела ему вслед, с грустью думая о том, что мужчины иногда лишают себя замечательной дружбы, пытаясь трансформировать ее в любовь.
Прежде чем пойти в свою комнату, я бросила быстрый взгляд на Карла и инспектора Франке. Они все еще о чем-то разговаривали. Возможно, этот полицейский, хотя он наверняка был скрытным и осторожным человеком, пытался многое Карлу объяснить. А может, они вдвоем что-то замышляли: их поведение заставило меня предположить, что эти двое видятся друг с другом далеко не в первый раз.
Я помню, что во внешности Генриха Франке — инспектора полиции, занимавшегося расследованием, — не было ничего примечательного: это был человек лет пятидесяти, невысокий, но крепко сложенный, с маленькими проницательными глазами, от которых, казалось, не ускользала ни одна мелочь, с тоненькими усиками, темнеющими над его ртом, из которого торчала казавшаяся неотъемлемой частью его лица дорогая сигара (такая сигара была для него чрезмерной роскошью, а потому он зачастую ее не курил, а просто держал во рту незажженной). В общем, в его внешности не было ничего примечательного, кроме двух деталей, на которые ты, разговаривая со мной о нем, сразу же обратил мое внимание: его кожа явно была уж слишком смуглой для того, чтобы его можно было счесть представителем одного из коренных европейских народов, а волосы на его голове — точнее, то, что от них осталось, потому что волосы у него росли лишь над ушами, да и то очень жиденько — были черными как уголь. Ты впоследствии говорил мне, что эти две его особенности невольно вызывали подозрение, что он по происхождению цыган. Но эти предположения не получали никакого подтверждения, однако они, по большому счету, являлись помехой в продвижении этого полицейского по служебной лестнице. И все же он день за днем настойчиво пытался доказать, что очень хорошо выполняет свою работу. Я вот и заподозрила его в том, что он холостяк. Чтобы это предположить, достаточно было всего лишь взглянуть на его одеяние человека среднего достатка: оно не только сильно контрастировало с мундирами и сшитыми на заказ безупречными штатскими костюмами аристократических обитателей Брунштриха, но и выглядело неухоженным и потертым от интенсивной носки. Из этого следовало, что инспектору Франке явно недостает в жизни хорошей женщины, которая, к примеру, пришила бы на его жилете пуговицу, уже еле-еле державшуюся, а также тщательно постирала и накрахмалила бы измятый и потемневший воротничок его рубашки.