— Чего же ты хочешь? Получить доказательства того, что мне можно доверять? — спросил я, тут же пожалев о том, что заговорил таким тоном — как будто я ее к чему-то принуждаю.
Она обернулась. Судя по выражению ее лица, она вовсе не чувствовала, что ее к чему-то принуждают. Она отнеслась к моим словам спокойно, можно даже сказать, снисходительно.
— Нет. По правде говоря, я не хочу ничего. Я не хочу получать никаких доказательств. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне о том, что через Крюффнера ты добрался бы до кое-каких документов, потому что я это знаю и потому что я тоже хочу добраться до этих документов. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне, что в ту ночь, когда я случайно увидела, как ты выходишь из его комнаты, ты искал эти документы, потому что, если ты его не убивал, то что же еще ты мог в его комнате делать? Мне не нужно, чтобы ты говорил мне, что ты их не нашел, потому что, если бы ты их нашел, не стал бы скрывать от меня, что ты их ищешь. В общем, мне не нужны доказательства того, что я могу тебе доверять, потому что мне не нужно, чтобы ты доверял мне.
Ее проницательность поставила меня в тупик, а произнесенные ею слова попросту обезоружили. Самым же обидным и постыдным для меня было то, что у меня возникло такое ощущение, как будто я вдруг обнаружил, что под рыцарскими латами, которые я напялил на себя, нет никакой одежды, что я голый и что мне не остается ничего другого, кроме как это признать.
— Не уезжай, прошу тебя. Мы потом поедем в Париж вместе, а игра будет продолжаться.
— А зачем? Моя задача заключалась в том, чтобы внедриться в секту. Моей зацепкой был Крюффнер, но теперь он мертв. Больше мне здесь делать нечего. С какой стати я здесь останусь?
— А с такой, что теперь твоя зацепка — Брунштрих.
16 января
Признаюсь тебе, брат, что я первый раз в своей жизни поставил удовольствие выше долга. Нужно было настоять на том, чтобы она осталась, в ситуации, когда не имелось никаких доводов в пользу этого, кроме моего личного нежелания с ней расставаться.
А еще мне приходится признать, что я не уверен, что могу ей доверять. Нет у меня уверенности и в том, что она и в самом деле работает на французскую разведку. Не уверен я и в том, что она на моей стороне. Тем не менее я вызвался работать вместе с ней, а это предполагало, что я буду делиться с ней конфиденциальной информацией и частично введу ее в курс дела, расскажу о секретной операции, в проведении которой я участвую. И все это — только ради того, чтобы не позволить ей уехать. Если бы об этом узнал кэптен Камминг, он, наверное, повесил бы меня прямо на люстре в своем кабинете, что на улице Уайтхолл.
Была все же черта, переступать через которую я ни в коем случае не собирался: я и не думал «рассекречивать» Ричарда Виндфилда. Сообщить кому-то о том, что тот или иной человек является агентом секретной службы, — это значит подвергнуть жизнь этого человека опасности. Делать такое можно только с его согласия.
— Значит, говоришь, французская разведка…
Едва приехав в Брунштрих, я встретился с Ричардом. Мне нужно было разделить с кем-то груз ответственности, давящей на мои плечи. Усевшись вместе с ним у камина и поставив на столик два бокала виски, я стал рассказывать ему о том, что со мной произошло, и о том, какой оборот приняли события. Я пытался сделать из Ричарда своего сообщника, в определенной степени.
Ричард выслушал весь мой рассказ, и глазом не моргнув. Он слушал, как я утащил ее из храма в Оттакринге, как держал ее взаперти в своем доме, как она призналась мне, кто она такая на самом деле, и как я уговорил ее не уезжать. Обо всем остальном я предпочел умолчать.
— Получается, что ты был прав и твои подозрения не были всего лишь плодом твоего воображения. А я ведь тогда даже подумал, что ты из-за всего этого потихоньку начинаешь сходить с ума!
— Дело в том, что передо мной стоит дилемма и я не знаю, какое решение принять. Если я позволю ей уехать, а она при этом мне соврала, то я ее уже никогда больше не увижу. Если она останется и я подключу ее к операции, в которой мы с тобой участвуем, то мне придется сообщить ей конфиденциальную информацию.
Я обычно не позволял Руму залезать на диван и устраиваться на нем рядом со мной, но в такой напряженной ситуации я сам попросил его это сделать. Когда пес пристроился на диване, я стал чесать его за ушами.
— Заставь ее остаться рядом с тобой — пусть даже и против ее воли. Ты ведь так уже поступал, — сказал Ричард, то ли серьезно, то ли шутя, — поднося к губам бокал с виски.