А я тем временем размышляла на тем, как бы мне рассказать ему о своем подозрении. Решиться на это мне было не так-то просто.
— Карл, я… мне кажется, что я знаю, кто может быть Арьяманом.
Не решаясь меня об этом спросить, Карл молча смотрел на меня, и его глаза блестели от волнения.
— Это человек, которого ты знаешь, человек, которому известны все твои поступки, причем это близкий тебе человек. Это человек, которому известно и то, что ты собираешься жениться на Наде, и то, какое значение имеет это бракосочетание.
Под подобное описание попадало не так уж мало людей, а потому вряд ли Карл смог бы догадаться, о ком идет речь, и тем самым избавить меня от необходимости называть имя этого человека. Я, словно бы пытаясь отсрочить неизбежное и оправдываясь за то, что я сейчас скажу, начала рассуждать, постепенно подводя Карла к сделанному мной выводу.
— Я связалась по телефону с замком Брунштрих, чтобы поговорить с твоей матушкой. Мне хотелось, чтобы она рассказала мне о побывавших в замке гостях — а особенно о том, как был составлен список приглашенных. Мы сделали очень большую ошибку, упустив из виду один очень важный вопрос: как получилось, что Отто Крюффнер оказался в Брунштрихе? Тебе известно о том, что Ларс даже не был с ним знаком? Ларс сказал мне, что этого человека, возможно, пригласил ты. Когда я выяснила, что ты его не приглашал, оставался только один человек, кто мог это сделать, — твоя матушка.
Я замолчала. Мне хотелось, чтобы Карл что-нибудь сказал, но он даже не разомкнул губ, чтобы хотя бы попросить меня продолжить.
— Однако его не приглашала и она. «В моей записной книжке его адреса нет, — сказала мне твоя матушка, — а потому я никак не могла послать ему приглашение». Я стала настаивать: «Напрягите память, тетушка. Не может быть, чтобы он просто взял да и явился в замок без какого-либо приглашения». Твоя матушка и в самом деле попыталась напрячь память. «Подожди-ка минуточку, дорогая… Сейчас, после того как ты заострила на этом мое внимание, я вспомнила, что за пару дней до своего приезда в Европу он позвонил мне и сказал: «Алехандра, дорогая, я, наверное, злоупотребляю твоим щедрым гостеприимством, но мне хотелось бы пригласить на празднование Рождества нескольких друзей». Впрочем, а зачем бы я стала ему отказывать, если у меня полно свободного места? Этих гостей было трое. Да, насколько я помню, их было трое: профессор из университета, банкир и тот толстый господин, о котором ты меня спрашиваешь, — да примет его душу Господь в свои вечные обители!» Мое сердце екнуло: Крюффнер, Дюба и еще один человек. Мы выяснили, что это был Фридрих Тучек, преподаватель физики из кёнигсбергского университета «Альбертина». Тебе это о чем-то говорит?
Карл кивнул:
— Крюффнер был преподавателем санскрита как раз в этом университете.
— «Скажи мне, а кто тебе звонил?» — спросила я у Алехандры. «Я же тебе уже сказала, дорогая: мой деверь, герцог Алоис».
Был слышен только шум дождя, который напоминал шуршание бумаг, а еще казалось, что кто-то барабанит по столу пальцами. Этот звук доносился из приоткрытого окна, через которое в комнату проникал поток свежего воздуха, наполняющий ее запахом влажной земли. Да, был слышен только этот шум. Впрочем, слово «Алоис» оставило в ушах дребезжащее эхо, заглушить которое можно было только какими-то другими словами.
Однако я не знала, что еще могла сказать, и просто смотрела на твоего брата, который, окаменев лицом и как-то обмякнув, смотрел невидяще куда-то в пустоту.
Белый цвет, окружавший меня со всех сторон, непрекращающийся шум дождя и апатичность Карла заставили меня занервничать: мне почему-то показалось, что я в этой обстановке напоминаю случайного прохожего, который забрел в музей восковых фигур.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — прошептала я, хотя и не была уверена, что Карл меня слышит.
Он отозвался не сразу, и когда он заговорил, зашевелились одни лишь губы — как у манекена-чревовещателя в том же музее восковых фигур.
— Знаешь, я в детстве бывал на ярмарке, проводившейся в парке Пратер. Как я гордился собой, когда, стреляя в тире, выбивал столько очков, что завоевывал главный приз. Однако больше, чем все остальное, меня наполняло гордостью то, что жизнь моего дяди — моего дяди! — похожа на приключенческий роман. Меня завораживали его рассказы о Бразилии, о путешествиях по морю и по рекам, о мулатах, которые работают на плантациях какао и не боятся диких зверей, живущих в тропическом лесу… Я считал своего дядю удивительнейшим человеком. Я им восхищался и я его обожал.