— Знаете, — продолжил он, — я в последнее время все размышляю по поводу той гимнастики, которой вы занимались… Йо…
— Йоги? — подсказала я.
— Да. Мне хотелось бы научиться этим упражнениям. Как думаете, у меня получится?
— При помощи хорошего учителя йогу может освоить кто угодно. Я, правда, быть хорошим учителем вряд ли смогу, — добавила я, предвосхищая возможную просьбу обучить его хотя бы базовым элементам.
Я — на несколько секунд — сделала вид, что размышляю над его просьбой. Я, конечно же, отнюдь не была гуру, но, безусловно, кое-чему его научить могла.
— Ну, хорошо, я, наверное, смогу помочь вам освоить те основные асаны, которые мне известны.
— Асаны?
— Позы, используемые в йоге, — пояснила я, с трудом пытаясь подавить возникшее у меня желание держаться высокомерно.
Я с большим удовольствием продемонстрировала бы свои умения. Да, я, считавшаяся здесь малограмотной и никчемной «деревенщиной», оказывается, способна обучить кое-чему одного из представителей окружавшего твою матушку великосветского общества.
В выразительных глазах герцога Алоиса появилось выражение снисходительности.
— А еще вот что, — продолжила я заговорщическим тоном. — Нам нужно быть осторожными. Если кто-нибудь узнает, что барышня из приличного общества занимается подобными упражнениями, он, возможно, придет в негодование. Я не хотела бы расстраивать тетушку Алехандру.
— Да, да, конечно, я это понимаю. Это будет нашей маленькой тайной, — согласился Алоис, подмигивая мне.
Признаюсь тебе, брат… Брат… Насколько я помню, я никогда раньше не называл тебя братом. Мы с тобой волею судьбы появились на белый свет от одних и тех же родителей, но, тем не менее, я никогда не чувствовал, что ты — мой брат. У нас с тобой не было ничего общего… А когда это общее появилось, закончилось все. Любопытно, что только с того момента я стал считать тебя своим братом — как будто я наконец-то осознал, что у меня есть брат и что этот брат — ты.
Итак, я признаюсь тебе, брат, что, хотя со стороны все, наверное, выглядело совсем иначе, я был в душе гораздо менее семейным человеком, чем ты. Брунштрих никогда не символизировал для меня ни тепло домашнего очага, ни семейное радушие, ни гордость за свое происхождение. Пребывание в Брунштрихе было для меня — не больше и не меньше — бременем, накладываемым на меня моей любовью к нашей матери — единственной до недавнего времени по-настоящему искренней моей любовью.
Возможно, именно поэтому все в Брунштрихе казалось мне наигранным и фальшивым — как будто там вызрел заговор, направленный против меня. И в самом деле, своего рода заговор ощущался в той загадочной ловкости, с какой наша матушка добилась, чтобы все стали приходить на завтрак в одно и то же время и в результате собрались все вместе. В Брунштрихе ведь раньше никогда не существовало никаких распорядков дня, и, конечно же, там никто не вставал на рассвете по сигналу трубы. Тебе известно, что мама очень гостеприимная хозяйка и позволяла гостям завтракать прямо в своих спальнях. Почему же тогда почти никто не пользовался такой возможностью и все приходили на завтрак примерно в одно и то же время — плюс-минус пять минут, — чтобы выпить кофе или сок и полакомиться булочками, сосисками, вареными яйцами и другой подаваемой на завтрак вкуснятиной, сидя за одним столом?
Меня удивляло подобное стремление собираться всем вместе за завтраком, потому что я по утрам частенько чувствовал себя подавленным и не очень-то расположенным к досужим разговорам, и я отдал бы что угодно за то, чтобы иметь возможность завтракать в одиночестве в своей комнате. Однако если бы я поступал так, я расстроил бы нашу матушку и вызвал бы неудовольствие у тех, кто, если разобраться, были не только ее, но и моими гостями.
В общем, я, пытаясь развеять свое мрачное настроение чашкой крепкого кофе, с удивлением наблюдал за тем, как остальные присутствующие оживленно разговаривают в этот ранний час и даже вполне в состоянии поддерживать непрерывную беседу часами. По части словоохотливости среди них всех выделялась наша матушка, обладавшая даром, который иногда можно было счесть проклятием, — ибо она почти никогда не смолкала. В тот конкретный момент она рассказывала графине Неванович об испытанном ею потрясении, когда она узнала, что некий малоизвестный писатель с философскими наклонностями, которого в предыдущий год она приглашала приехать погостить на Рождество (потому что, хотя его произведения и были ужасно нудными, он, по ее словам, был очень эффектным мужчиной благодаря своему высокому росту и славянским чертам лица), женился на девушке из состоятельной буржуазной семьи и, перестав обогащать своими творениями никудышную литературу, занялся обучением не отличающихся изысканным воспитанием нуворишей тому, как следует вести себя в приличном обществе.