— Большое спасибо, лорд Виндфилд… за названные вами четыре эпитета, — сказала я, слегка склонив в театральном жесте голову. — А теперь… не могли бы вы заказать мне еще одну кружку пива?
— Но разве вы не говорили, что оно вам не нравится?
— Оно приводит меня в ужас, однако, как говаривал дядюшка Фруктуосо, имея в виду свою собственную жену, «я к ней уже так привык, что она даже стала мне немножко нравиться».
Ричард Виндфилд снова рассмеялся, причем смех его на этот раз уже мало чем походил на смех британца.
Признаюсь тебе, брат, что я был человеком рассудительным и расчетливым. Однако поверь мне, если скажу тебе, что в моих поступках никогда не было обдуманного умысла. Во всем, что касалось нее, я никогда не действовал в соответствии с каким-либо заранее составленным планом. И я больше других удивлялся тому, как стали развиваться события в дни, последовавшие за празднованием Рождества.
Еще даже и не подозревая о том, какие события начнут происходить уже в ближайшее время, я в сочельник пассивно наблюдал за праздничными мероприятиями, найдя в бутылке со спиртным молчаливого единомышленника.
Каждый раз, когда я начинал видеть дно бокала, я направлялся к буфету с алкогольными напитками, вынимал пробку из какой-нибудь бутылки и неторопливо переливал в свой бокал часть ее содержимого — восхитительную переливающуюся жидкость янтарного цвета, — наблюдая за этим процессом с таким сосредоточенным видом, как будто я был химиком, который вот-вот выведет какую-нибудь новую формулу. Я пил уже четвертый бокал виски, но, тем не менее, вовсе не собирался утопить свои горести в алкоголе. Сделать мне это, конечно, хотелось, но я считал, что напиваться в сочельник не совсем уместно. Я хотел лишь одного — иметь возможность после ужина ускользать от группы гостей каждый раз, когда их разговор начинал казаться мне скучным, что, к сожалению, происходило гораздо чаще, чем хотелось бы, а вливать в себя алкоголь так часто я, безусловно, не мог.
Я еще раз отхлебнул виски, и оно слегка обожгло мне горло, что являлось верным признаком того, что я еще могу продолжать пить: только когда, глотнув виски, я почувствую ласковое прикосновение к горлу, мне нужно будет остановиться. Поскольку у меня не имелось ни малейшего желания принимать участие в дурацких разглагольствованиях по поводу того, насколько прекрасна Французская Ривьера весной, я прислонился к камину и зажег сигарету, намереваясь спокойненько покурить в одиночестве.
За моей спиной слышались голоса людей, сливающиеся в единый гул, а еще раздавались аккорды широко известной рождественской песенки, мелодию которой дядя Алоис наигрывал на фортепиано, сидя перед рождественской елкой. Под ее ветвями, прогнувшимися под тяжестью елочных украшений, лежали подарки — но нет, они были всего лишь порождением детского воображения, того самого воображения, которое, как мне казалось, атрофировалось у меня уже давным-давно. Я различил в общем гуле разговора характерный голос матушки, стремящейся выглядеть веселой и беззаботной. Я знал, что в действительности ей было немного грустно: на ужине в канун Рождества отсутствовал ее любимый старший сын Лоренс. Именно в такие моменты я испытывал огромное чувство нежности к нашей матушке, видя ее уязвимой и постаревшей и поэтому больше чем когда-либо нуждающейся в заботе и ласке. И именно в такие моменты я невольно гневался на себя — эгоистичного и не оказывающего почтения к своей матери. Матушка ведь хотя и старалась относиться к нам одинаково и проявляла по отношению к своим сыновьям одинаковую заботу, я знал, что у нее все же есть свои предпочтения. «Самое первое слово, которое произнес мой сын Лоренс, — это слово «мама»», — заявляла она с высокомерием, и с тем же высокомерием умалчивала о том, что самым первым словом, которое произнес ее сын Карл, было слово «картошка». Ты был для нее старшим сыном, наследником, великим герцогом; ты был для нее ее любимчиком и ее гордостью; ты был для нее самым умным, самым красивым, самым-самым лучшим… Тем не менее именно ты стал для нее и тем, кто ее очень сильно разочаровал, потому что ты, найдя для себя какое-то более важное занятие, проигнорировал праздник, организованный твоей матерью. Однако ты знал, что вполне мог явиться на следующий день, и стоило бы тебе придумать какую-нибудь отговорку и поцеловать матушку несколько раз в мягкие морщинистые щеки — а еще, может, привезти какой-нибудь подарочек, — как она тут же тебя простила бы, снова стала бы обожать тебя, снова сделала бы тебя своим идолом. Такой уж ты был: все время вел себя, как блудный сын…