За стеклами очков в тонкой золотой оправе виднелись маленькие и усталые глаза — усталые, видимо, оттого, что ему приходится иметь дело с огромным количеством чисел и счетов. Мне подумалось, что у него с Борисом, по-видимому, есть одна общая черта, а именно пристрастие к чревоугодию, о чем свидетельствовала бросающаяся в глаза дородность. Кроме того, когда я посмотрела на него, мне в голову пришла забавная мысль, что, если он попытается взглянуть на свои маленькие ступни (обутые в дорогие туфли, которые, наверное, ему изготовил на заказ один из сапожников с лондонской улицы Святого Джеймса и которые очень сильно контрастировали с его нарядом горца), он не сможет их увидеть из-за своего огромного живота.
— Франсуа, эта барышня — маркиза Исабель де Альсасуа. Она, безусловно, самая очаровательная дама из всех присутствующих на этом празднике, — сказал Борис, не упуская возможности одарить меня комплиментом.
После должным образом проведенной церемонии знакомства у нас завязался бессодержательный светский разговор, в ходе которого мы постепенно разбились на две группы. Я при этом приложила массу усилий для того, чтобы снова не угодить в одну компанию с Николаем, и — к моей радости — моим собеседником стал Ильянович.
— Вы весьма искусно избавились от графа Загоронова… — заговорил он по-испански с присущим ему сильным акцентом.
— Это мое намерение было столь очевидным?
— Вообще-то нет. Однако я знаю, что юная барышня не стала бы менять молодого красавца на старого пузатого толстячка, если бы у нее не имелось для этого серьезных оснований, — сказал, улыбаясь, Борис.
— Она сделала бы это только в том случае, если бы в компании такого толстячка, как вы, ей было бы намного приятнее — как, например, сейчас.
Борис ответил мне на мою — отнюдь не фальшивую — любезность улыбкой, выражающей благодарность и удовольствие.
— И о чем же рассказывал вам этот стройный юноша, если вы вдруг захотели от него избавиться?
— О себе самом. Он в течение всего вечера только то и делал, что разглагольствовал о себе самом. Ну, и еще спросил меня, бывала ли я когда-нибудь в Индии.
— Что же вы ему ответили?
— Дело в том, что ему не нужно было от меня никакого ответа.
— Значит, он — настоящий глупец, потому что ваш ответ наверняка был бы самым интересным эпизодом всего разговора. Так вы были в Индии, цыганочка?
— Нет, не была, но с удовольствием съездила бы туда. Мой отец рассказывал мне об этой стране удивительные истории, и я, благодаря его рассказам, почти что видела ее собственными глазами.
— Ваш отец?
— Он был моряком, человеком неугомонным, и привозил из своих путешествий книги, интересные истории и знания о заморской культуре.
— Значит, идите по стопам своего отца и отправляйтесь в эту прекрасную страну. Используйте обретенную вами свободу для исполнения своих мечтаний.
— Обретенную мною свободу? — переспросила я ироническим тоном. — О какой свободе может идти речь? Я — по-прежнему слабая и робкая девушка, связанная по рукам и ногам существующими в высшем обществе условностями и необходимостью блюсти честь моей благородной семьи. Юной барышне не следует путешествовать одной, господин Ильянович! Я довольствуюсь лишь собственным воображением и книгами, которые утащила из библиотеки своего отца.
— Ну, так найдите применение тому, о чем вы в них прочли. Герцог Алоис сказал мне, что вы читаете «Бхагавадгиту».
— Да. Это такая красивая легенда…
— Это — не просто легенда! — страстно прервал меня Борис. — Это — целая философия жизни, одна из самых важных священных книг индуизма. Воспринимать ее нужно во всей совокупности ее аспектов, а не только как красивую легенду…
— Если мы сможем подняться выше материального, физического существования, вырваться за пределы своего эгоистического естества в поисках бессмертной души, если мы сможем преодолеть ограниченность своих органов чувств, подняться выше инстинкта самосохранения и избавиться от уз, соединяющих нас с материальным миром… вознаграждением за это станет жизнь вечная.
Я произнесла эти слова так, как будто они лились из моих уст сами по себе, как будто это были мои спонтанные размышления вслух, как будто это говорил не мой разум, а моя душа.