Тем не менее отвергнуть страсть такого мужчины, как ты, было все равно что убить саму себя… И я это прекрасно знала.
Предаваясь подобным размышлениям, я невольно наклонилась (мое тело словно бы помимо моей воли подчинилось моим безумным прихотям) и поцеловала тебя в лоб, в глубине души надеясь на то, что этот мой поступок был продиктован исключительно плотской страстью, а не возникшим к тебе серьезным чувством.
Ты открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся.
— Зачем ты это сделала?
— Я не придумала более подходящего способа тебя разбудить.
— А мне показалось, что ты сделала это потому, что любишь меня, — сказал ты с тем свойственным тебе милым тщеславием, которое, проявившись у другого человека, показалось бы мне отвратительным.
У меня возникло ощущение, что тебе так хорошо известны все только что пришедшие мне в голову мысли, как будто это не ты их угадывал, а я сама громко их озвучила. От этого ощущения у меня внутри похолодело.
— Если бы ты меня не любила, — продолжал ты, — ты поцеловала бы меня в губы — так, как целовала Ричарда Виндфилда.
Меня охватило еще большее беспокойство. Я и в самом деле — в целях предосторожности — целовалась в губы только с теми мужчинами, в которых никогда бы не влюбилась. Однако ты не мог этого знать. Ты не должен был этого знать.
Я повернулась к мини-бару и, нервничая, вытащила таблетку аспирина из бумажной упаковки. Мне было необходимо снова взять себя в руки, чтобы контролировать ситуацию, которая становилась для меня все более и более опасной.
— Будет лучше, если ты перестанешь болтать глупости. После удара по голове ты стал какой-то сам не свой, — сказала я, подавая тебе стакан с водой, но не глядя при этом на тебя. — Выпей лекарство и затем отдохни. Врач уже наверняка скоро придет.
Когда я все-таки взглянула на тебя, твои глаза впились в мое лицо, словно ядовитые жала.
— Что в твоем лице есть такого, из-за чего я не могу отвести от него взгляд? Почему я часто с удивлением ловлю себя на том, что завороженно смотрю на тебя, пытаясь запомнить — так, чтобы ты этого не замечала, — те или иные твои черты? Что это за яд, которым я отравился?
Как ты напугал меня этими своими словами, любовь моя! Когда ты произносил их, мне показалось, что ты гладишь меня по спине своими ледяными пальцами! Я едва не уронила стакан с водой себе под ноги. В твоих словах не чувствовалось ни свойственной тебе легковесности, ни иронии — в них чувствовались отчаяние и тоска человека, осознавшего, что он стал жертвой какого-то проклятия.
Судьбе было угодно, чтобы эти вопросы так и остались без ответа. Ответ на них был похоронен под тем смятением, которое вызвал у нас с тобой неожиданно раздавшийся грохот, чудесным образом не позволивший мне сказать что-нибудь такое, о чем я впоследствии, возможно, пожалела бы. Этот грохот немилосердно разорвал утреннюю тишину, отдаваясь эхом во всех уголках замка. Я сразу же поняла, что этот грохот — звук выстрела из огнестрельного оружия. От этого «ба-бах!» я содрогнулась всем телом, зажмурила глаза и прижала ладони к щекам, а нервы мои едва не зазвенели от страха. Однако не успела я и охнуть, как ты уже молниеносно соскочил с дивана и выбежал из своей комнаты в коридор. Я ринулась вслед за тобой и, завернув за угол, мы затем заскочили в комнату, дверь которой находилась в самом конце коридора. Резко остановившись — мне даже показалось, что мои ступни от натуги заскрипели, — я с трудом подавила крик ужаса, который едва не вырвался у меня при виде картины, представшей перед моими глазами.
На кровати лежало неподвижное тело Бориса Ильяновича. В голове у него виднелось отверстие, из которого струилась тонюсенькая струйка крови, казавшейся на фоне его серого опухшего лица почти черной. Пальцы его правой руки были согнуты так, будто он только что ими что-то держал — возможно, пистолет, который валялся на полу. Когда мне удалось отвести взгляд от этой ужасной сцены, я повернулась к тебе.
Ты стоял рядом со мной, словно окаменев. Твое лицо стало серовато-белым, как воск, а сам ты впал в гипнотическое состояние, из которого тебя смогла вывести только подступившая тошнота. Ты зажал себе ладонью рот и побежал в ванную.
Понимая, что у меня мало времени, я сосредоточилась, чтобы запомнить как можно больше подробностей того, что я в этот момент видела и чувствовала: в комнате царил образцовый порядок; окно было закрыто; на ночном столике стояли флакончик с вероналом и стакан, на дне которого виднелись остатки лекарства; очень сильно пахло порохом, а еще — но уже еле заметно — табаком; на персидском ковре валялось белое перо. Я хотела было подойти к трупу и осмотреть его, но за моей спиной собралась уже целая толпа. Когда прогремел выстрел, уже ни самое эффективное снотворное, ни самое сильное опьянение, ни самая большая стеснительность по поводу своего ночного наряда не смогли удержать обитателей замка в своих комнатах, и за моей спиной теперь звучали фразы на различных языках, исполненные ошеломления, тревоги и попросту страха.