Три крутых пролета, и снова длинный коридор – гораздо темнее предыдущих. С одной стороны, Турчи очень хотелось хоть на время перевести дух, а с другой… Казалось, что если остановишься, то сию секунду окаменеешь. И никто тебя здесь не найдет – даже аудиторы.
– Юноша, но я же старый, больной шас! Чем от меня убегать во все стороны, лучше бы помогли чемоданчик донести! – взмолился Нимруд, испугавшись новой полосы препятствий.
– Вам сюда, – гарка указал на дверь, которой – Турчи мог в этом поклясться – только что здесь не было. Нимруд покачал головой, хотел еще что-то уточнить у своего провожатого, но тот как будто испарился. Гарка был – двери не было, дверь появилась – гарка исчез. А с другой стороны, ну что взять с навов?
Собрав остатки того, что шасы называют мужеством, Нимруд тихонько постучал, чуть-чуть помялся в нерешительности под дверью и наконец решился войти…
– Добрый день, комиссар! – Турчи улыбался и смотрел с надеждой.
– Добрый день! Признаться, я вас заждался… – Рабочий стол комиссара пустовал, компьютер выключен. Сантьяга сидел в неглубоком кресле в противоположном конце кабинета и читал толстую книгу в тисненом кожаном переплете.
– Я страшно, страшно извиняюсь! – В больших глазах Нимруда отражалось все раскаяние шасского народа решительно во всем. – Но вы-таки сами разрешили этому ужасному командору меня допрашивать.
– Присаживайтесь, господин Турчи, – вздохнул комиссар, жестом указывая на место рядом с низким простеньким столиком из матового, почти непрозрачного стекла.
Шас энергично закивал и поставил кейс на столик, мягко щелкнули замки. И стал один за другим, с великой бережностью, раскладывать перед Сантьягой маленькие изразцы.
– Ручная штучная работа, комиссар! Ваш новый камин будет настоящим произведением искусства! Вы не пожалеете, что обратились в «Оранжевую Шиншиллу»!
Александр Зимний
Я не сошел с ума
21 ноября
Сегодня мне принесли ежедневник. Он большой, приятно пахнет, у него мягкая кожаная обложка, и он показался врачам достаточно безопасным. Нет, не то чтобы они меня боялись – я никогда не давал повода, улица тогда была освещена очень ярко – просто врач посоветовал мне вести дневник. Я иногда забываю, что делал вчера – доктор говорит, что это эффект от лекарств и, когда я выйду отсюда, все будет в порядке. Но сейчас посоветовал записывать в дневник все, что со мной происходит. Маленьким карандашом. Чтобы потом перечитать и вспомнить.
Наверное, он прав.
В первый раз, когда я понял, что не помню всего понедельника, я почувствовал себя отвратительно. Пытался устроить скандал, но мне объяснили, что «Периодиол»[2] имеет свойство вызывать такой эффект. Значит, я переживу это. Все равно я не уверен, что они сумеют меня вылечить. Как можно вылечить здорового человека?
Они просто не видели того, что видел я.
Может, мне стоит писать обо всем? Все равно больше здесь нечем заняться. Очень трудно находиться там, где тебя окружают больные люди, и самому остаться в здравом рассудке по улице шел тот самый мужчина. Но мне нужно собраться и пережить это. Если бы не мать, я бы вообще не дал согласия на лечение, но она очень испугалась, и я решил, что могу позволить себе отдохнуть. Здесь неплохо, только память подводит, но дни все равно одинаковые, как клейкая лента – к ней мухи клеятся и мрут – дни тянутся один за другим, и на самом деле не очень важно, что я делал вчера – завтра буду делать то же самое.
Недели две назад я еще не мог совладать с собой, постоянно вспоминал о Лизе, а сейчас как-то проще все стало, пусть и не на своих местах, но проще. Лиза, моя замечательная, солнечная, волшебная Лиза. Я вклеил фотографию в дневник – медсестра любезно принесла клей – белый клей-карандаш, – и я вклеил фотографию в дневник. Лиза на ней очень красивая. Я там себе не нравлюсь. Фотограф настоял на этом странном зонте – он прозрачный, а светило солнце – ну какой от зонта прок, когда светит солнце?
Фотограф был необычный. Его звали Заим… Заим… Заим Томба! Лиза сказала, что он хороший фотограф, хоть и начинающий, он согласился сделать фотосессию нам на память. Два часа мы сидели на лестнице в разных позах, два часа становились «так и вот так, и еще чуть вправо», а потом Лиза горячо благодарила Заима и была счастлива, неся в руках ворох свежеотпечатанных фотографий. Эту она едва не потеряла, просматривая. И только эта фотография сохранилась. Потому что эту фотографию я оставил у себя.
Пора ложиться спать, мне уже сделали укол и дали таблетки. Медсестра пожелала приятных снов и через пять минут зайдет проверить, сплю ли я.