– Какая трава?!
– Какую нарвешь. Полынь, осока, овес какой-нибудь… все равно. А ты что подумал?
Уже выйдя за территорию колонии, трясясь в маленьком пыльном автобусе в сторону ближайшего поселка, Алексей заново прокручивал в памяти трудный разговор. Виноградов говорил искренне, обещая помочь просто так, и равнодушное «меня потом сюда вернешь» тоже было правдой. Разницы между зоной и волей для Сергея не существовало уже пятый год, с тех пор, как в одной из московских больниц умерла его жена.
«Моя Алена», говорил о ней Меняла, и стылая пустыня в его глазах на секунду согревалась теплом памяти.
Алексей знал все. Знал, как геомант, никогда не слышавший даже слова «геомантия», на одной интуиции и смутных ощущениях врожденного дара пытался обмануть смерть. Знал, почему эту попытку постигла неудача. Знал, как Сергей отомстил за провал. Знал, что за этим последовало – арест, СИЗО, суд, чистосердечное… и попытка самоубийства.
Там, в лазарете в Бутырках, молодой монах, недавно ставший настоятелем, встретил человека по кличке Меняла.
За десять месяцев, пока длился суд, Алексей рассказал все, что Забытая Пустынь знала о геомантии.
Приговором суда стало пожизненное заключение. После двух лет в колонии в Иркутской области Сергея перевели под Серпухов.
«Моя Алена умерла» – и вечный, равнодушно-серый сумрак в душе.
Раз за разом Алексей пытался спасти эту душу. И прекрасно знал, что значит для Менялы его сегодняшняя просьба.
На поселковой почте монах сделал несколько десятков междугородних звонков и вернулся в колонию к назначенному часу.
– Маловато травы, – коротко бросил геомант, устилая пол карцера слоем свежей зелени. – Но справимся.
На его лице и костяшках пальцев красовались свежие ссадины.
Все время, пока электричка везла их к Москве, Сергей молчал, а священник не отвлекал спутника. На проплывающие за окном поля и перелески опускались по-осеннему ранние сумерки – жаркий сентябрь только притворялся летом.
Второй раз в жизни ты выходишь из зоны, Меняла, и опять – осенью. Почему же ты не любишь это время года? Весну и лето, впрочем, ты не любишь тоже, что же осталось? Зима? Февраль? Самый лютый месяц года – он дорог тебе тем, что однажды подарил Алену?
Помнишь тот февраль?
Во время беспорядков на зоне Тоха Буза попытался взять тебя на перо, и ему это почти удалось. Ты очнулся в больничке от того, что прямо над тобой громко выясняли отношения.
– Я не буду колоть это пациентам!
– Какая вам разница, Алена Дмитриевна!
– Какая разница? Это не кефир вчерашний! Это лекарства просроченные!
– Пару месяцев!
– Месяцев? Вы внимательно смотрели?!
– Ничего, зэки не сахарные, перебьются!
– Это у вас зэки! А у меня пациенты!
Женский голос задохнулся возмущением, и ты приоткрыл глаза – посмотреть на поборницу справедливости.
– Скажите спасибо, что есть хоть такие!
– Спасибо?! Их потом от лекарств лечить придется! Эти растворы просрочены еще во времена империи!
– Ворам и рецидивистам…
– Я людей калечить не стану. Заберите этот ящик, иначе я вам устрою такие неприятности, что…
Хлопнула дверь. За ней кто-то невнятно выругался. Женщина обернулась, почувствовав твой взгляд.
Сероглазая. Твердо сжатые губы и беззащитные светлые ресницы. Зимнее солнце в волосах.
– Извините, – она устало потерла переносицу, – мы вас разбудили? Как вы себя чувствуете?
Ты чуть не рассмеялся, помнишь, Меняла? Откуда она взялась, такая ясная, в зачуханной областной больничке?
Муниципальный жилой дом
Москва, улица 3-я Парковая,
23 сентября, среда, 20.32
– Сергей, Москва уже. Приехали, – Алексей легко потряс спутника за плечо. Электричка стояла у платформы Курского вокзала.
– Ага. Где та мелкая живет?
– В Измайлове.
– Веди. Люди готовы? Ты в них уверен?
Алексей кивнул, приноравливаясь к широкому шагу Виноградова.
– Абсолютно?
– Абсолютно. Это монахи и люди, чем-то обязанные Пустыни. Они сделают все, что ты говорил, и не станут задавать вопросов.
Нужный дом оказался типовой многоэтажкой напротив Измайловского парка. На звонок монаха открыли почти сразу: ждали. Из глубины квартиры потянуло застоявшимся лекарственным духом.
– Отец Алексей! – измученная ожиданием женщина схватила священника за рукав. – Я уже и не… – она замолчала, заметив на лестничной площадке постороннего. – А это… это с вами?