Пора. Время.
Он раскачал языки колоколов, и хрустальные переливы звона поплыли в непроглядное небо.
Станция «Спортивная», Московский метрополитен,
23 сентября, среда, 23.18
Пакет с сахарным песком с отчетливым шлепком ударился о лобовое стекло тормозящего у платформы состава, вызвав долгий отчаянный гудок. Ждавшие поезда люди невольно шарахнулись назад от края перрона. Мужчина, который бросил пакет, быстрым шагом направился прочь. Вслед ему понесся град ругательств, поезд загудел вновь, кто-то громко потребовал полицию – но остановить уходящего не решился никто.
Отец Алексей, со стороны наблюдавший за происходящим, перекрестился и пошел догонять.
– Никто не пострадал, – сказал Сергей, когда поезд вез их в сторону центра. – Это же не бомба. Не веришь?
– Верю, – Алексей перебирал четки.
– Ну, как угодно.
Оба молчали. Поезд с лязгом остановился у станции, нервные усталые пассажиры второпях занимали свободные места на скамейках. Углядев священника в рясе, загоготала компания подростков в углу вагона.
– Сергей… ты сказал, Великим Домам уже нечего тебе предложить.
– И?
– «Уже»? Я ведь рассказывал. Они, конечно, не поскупились бы, но они нелюди. И использовали бы твой талант против человечества.
– Помню, – Виноградов ссутулился, словно от холода. – Еще ты мне рассказывал про магию. Если бы их магия спасла мою жену, чихал бы я на человечество. Если бы ее спас ты… но если все опоздали, то тебе хоть было не наплевать на нас с ней… Поэтому я и решил: раз уж быть козырной картой, то лучше твоей. А ты ждал от меня другого?
– Господи, помоги, – с болью прошептал священник. – Ты не козырь и не разменная монета! Забытая Пустынь не воюет! Мы следим за соблюдением договоров, мы храним мир… Неужели ты с самого начала так думал?
Растерянное искреннее изумление переполняло ответный взгляд геоманта.
– Тогда… тогда зачем я тебе сдался?!
Помнишь, Меняла? Странное дело: если впереди три года, ждать куда легче, чем когда осталось три месяца.
Ты считал дни. Но у опера оказались свои планы, в которые не вписывался твой отказ от сотрудничества. Кума ты посылал и раньше, но теперь тебе было что терять, и тот знал об этом. Четыре недели в ШИЗО, две по две через матрас – так прошел май.
– Ты как тут? – спросил Лось в окошко карцера. Стекла в окошке не было, располагалось оно практически на уровне земли, и снаружи, как и всю последнюю неделю, лил дождь.
– Как-как… скоро плесенью покроюсь. Тебя в утешители послали или по делу?
Лось засопел.
– По делу. Базарят, кум тебя на третий срок сюда засунет.
– Привязался, гнида, хуже геморроя. И что?
– Сходка была. Решили, если он беспредельничать станет, зона на голодовку сядет.
– Лучше поздно, чем вообще. Все? Чего мнешься?
– Меняла, такие дела… Буза и Кича в больничке. Мостырку сделали. С час назад увезли обоих.
– Скатертью тропинка, скучать не стану… Погоди! Куда увезли? Почему не в нашу?
– В нашей какую-то хрень прорвало, кипятком лупит и пар столбом. Залило все. В областную повезли. Такие дела.
В областную. Алена!
Всемирная паутина задрожала вокруг тебя. Нити, сплетенные из слов и поступков, из мелочей, и нужно всего лишь…
Помнишь, Меняла? Всего лишь вплести в паутину еще одну нить. Твою.
Иначе – край.
– Лось, есть тема. Дуй к барыге, скажи, от меня. Котлы нужны.
– Какие?
– Все равно! Наручные бери. Потом…
– Тебе?
– Да нет, чепушила! Тебе! Возьми Литву, Повара и Макарова. Сделаете для меня кое-что? Сумеете – обойдемся без голодовки. Только – время, Лось, время!
– Такие дела… ты что, на лыжи встать решил?!
– Получится – кум сам меня отсюда выведет. Слушай, что вам делать…
Помнишь? Ты ждал, чувствуя, как меняется мир. Помнишь, как шептал тогда – потерпи, потерпи, я скоро, Аленка… Помнишь? В единственно возможный, единственно верный момент ты сломал пальцами тонкую пластинку лезвия от безопасной бритвы.
Получилось, еще успел подумать ты, когда боль раскаленным прутом пронзила поясницу, заставив согнуться пополам. Из глаз брызнули невольные слезы; собрав остаток сил, ты доковылял до двери и заорал, не сумев сдержаться, от нового приступа.
– Виноградов, а ну заткнись там!
– Что это с ним?
– Припадок какой-то. Может, фельдшера?
Перед глазами плавала кровавая муть. Чужие голоса доносились, как сквозь вату. Половинки лезвия в стиснутом кулаке резали кожу, но эта боль была ничтожна по сравнению со своей товаркой, все глубже вгрызающейся в спину.