– Нарушение прав человека! – на диво четко и громко выговорил лысый низкорослый мужик в некогда дорогом, а сейчас невозможно замызганном костюме. – Я требую адвоката!
– Убью, мля! – рычал другой коротышка, в кожанке и красной бандане, исступленно тряся решетку, перегораживающую салон джипа. – Отпустите, челы поганые, а то, в натуре, хуже будет!
– Заткнитесь там, – вяло огрызались полицейские. К задержанным они не лезли, надеялись, что алкоголь сделает свое дело, и шумные пассажиры угомонятся.
Однако коротышки не унимались.
– Урою, мля! В шуркъ порублю! Мне в форт надо, сбор на штурм! Сабля меня убьет, если я не явлюсь… Пустите, челы, по-хорошему, а то я вам кишки достану!
– Требую звонок адвокату! Мои права ущемляют!
Один из полицейских не выдержал:
– Ну, я вас сейчас ущемлю, – и кивнул водителю: притормози.
Далее произошло то, что сухие полицейские протоколы обычно описывают, как «оказание сопротивления при задержании»… Остаток пути прошел в относительной тишине и спокойствии. Трое пьянчужек благоразумно помалкивали, перебравший мужик продолжал крепко спать, а двое коротышек уныло смотрели в окна. Костюмный иногда морщился, почесывая поврежденные места, и тихонько бубнил под нос о правах человека. В ответ банданный зло косился и шипел:
– Мля, чел, да заткнись ты уже! Мало тебе?
Когда патрульный джип подъехал к старинному двухэтажному зданию грязно-бордового цвета, в котором располагался вытрезвитель, лица буянов отекли и расцвели синяками самых различных оттенков.
– Кто это их так? – без интереса осведомился санитар самого что ни на есть мясницкого вида, извлекая из салона притихших коротышек.
– Да бутылку между собой не поделили, вот и подрались, – безразлично пожал плечами полицейский, усаживаясь обратно в машину: для него ночь только начиналась.
…Процедуру раздевания костюмный перенес стоически, зато банданный вопил как резаный, когда ему, уже разоблаченному до трусов и носков, предложили добровольно расстаться с банданой.
– Не трожьте, гады! – истошно верещал он.
Разумеется, его вопли сочувствия не встретили. Лишенный красной косынки, бывший банданный впал в подавленное состояние и на вопросы протокола о фамилии-имени-адресе отвечать напрочь отказался. Бывший костюмный документов при себе тоже не имел и, словно из солидарности к собрату по несчастью, тайну своей личности развеивать тоже отказался.
– Братья? – деловито осведомилась дородная фельдшерица при виде одинаково раскрашенных синяками и татуировками, невысоких, лысых пьяниц. Впрочем, ответ ей был неинтересен.
Просьба поднять с пола монетку или пройтись с закрытыми глазами по прямой вызвала со стороны обоих шквал ругательств различной степени цензурности. Фельдшерица махнула рукой и вынесла диагноз: «Проспятся». На этом медицинское освидетельствование закончилось, и оба бунтаря были помещены в камеру – для оздоровительного сна.
Впрочем, ни тот, ни другой спать не собирались. Бывший банданный, похоже, искал, на ком бы сорвать злость, поэтому почти сразу же согнал с места обитателя лучшей койки. Лишившийся постели несчастный ткнулся было на соседнюю кровать, но не тут-то было – бывший костюмный, со знанием дела приглядевшись к имеющимся койкам, уже наметил себе для ночевки именно эту и потому бесцеремонно оттолкнул посягателя и гаркнул:
– Не смей вторгаться в мое личное пространство!
Тем не менее расправа над сокамерником бывшему банданному не помогла: он угрюмо плюхнулся на застеленную сомнительного цвета простыней кровать, уткнулся лысой головой в ладони и горестно простонал:
– Сабля меня убьет!
Бывший костюмный неожиданно присел рядом с ним и, приобняв соседа во внезапном порыве искреннего пьяного сочувствия, потряс его за татуированное плечо и пробормотал:
– Понимаю, братан, как я тебя понимаю! Моя пила меня тоже со свету сводит!
– Пила? – бывший банданный приподнял голову и уставился на неожиданного утешителя с проблеском интереса в глазах. – Не слышал… Новый уйбуй, что ли?
– Да если бы новая! – хмыкнул собеседник. – А ведь была у меня одна… Молоденькая, гладенькая, умненькая… И совсем дешево мне обходилась – только из провинции приехала… А пила – она старая… Глаза б мои ее не видели!
– А Сабля если меня к утру своими глазами не увидит, то мне кранты, в натуре, – вернулся в мир своих волнений бывший банданный.