Тайный профиль
Глава 1: Диагноз: бытовая слепота
Глава 1: Диагноз: бытовая слепота
«Любовь слепа». Избитая фраза, но почему же никто не предупредил меня, что бытовая слепота поражает мужчин через десять лет брака с гораздо большей скоростью?
Магдалена Рузская втянула воздух сквозь стиснутые зубы и зафиксировала взгляд на ярко-малиновом флаконе духов, стоящем на туалетном столике. Несколько капель на запястьях и шее, легкое облако аромата, окутавшее её сущность – экзотические цветы, пряности и нечто неуловимо чувственное, что стоило непозволительно дорого. Подарок самой себе на тридцать восьмой день рождения. Подарок, который за три месяца ни разу не заметил её муж.
Зеркало беспристрастно отразило тонкую фигуру в домашнем струящемся платье цвета пыльной розы, каштановые волосы, подстриженные вчера короче на десять сантиметров, карие глаза с золотистыми крапинками, которые сейчас внимательно изучали лицо, отмечая новые морщинки в уголках – следы улыбок, смеха, но чаще – усталости и плохо скрываемого разочарования.
– Не фрейди Рузская, а фройляйн Невидимка, – пробормотала она себе под нос. – Самая незаметная женщина в Москве, пишущая о страсти, которая обходит её дом стороной.
Она провела рукой по свежеподстриженным волосам. Простое каре – без претензий, но стильное и освежающее. Вчера парикмахер Жан-Поль даже воскликнул: «Ma chérie, ты на десять лет моложе! Если бы у меня не было мужа, я бы тебя соблазнил!» Жан-Поль был на двадцать лет младше, страшно гетеросексуален, несмотря на французское имя, холост и флиртовал со всеми клиентками, но комплимент всё равно согрел душу. В конце концов, приятно, когда хоть кто-то замечает тебя как женщину.
Её муж, Арсений Рузский, безусловно, не входил в число этих людей.
Лиля (так её называли все близкие от Магдалены до Лильки и Лилички, хотя официальной уменьшительной формы у этого имени не существовало) задумчиво накручивала прядь на палец. Может, если бы она покрасилась в платиновую блондинку или побрилась наголо, Арсений заметил бы перемену? Хотя... вряд ли. Скорее всего, просто спросил бы через неделю, не подстриглась ли она, и тут же вернулся к бесконечному потоку деловых звонков.
В тот момент, когда она с чуть большим, чем необходимо, усилием вернула флакон духов на столик, из нижнего ящика комода выскользнул их старый фотоальбом. Лиля распахнула глаза – ей показалось, что это знак. Полупрозрачная стопка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой, хранилась именно там, между страницами.
Через пару минут она уже устроилась на краю кровати, бережно поглаживая пожелтевшую бумагу. За пятнадцать лет совместной жизни (Господи, пятнадцать! Когда успело пролететь?) они с Арсением пережили столько всего – рождение детей, смерть его отца, финансовые взлёты и падения, переезды... Но ничто не сравнится с тем головокружительным водоворотом чувств, который они испытывали в первые годы знакомства. Когда каждая смс заставляла сердце прыгать, а мимолетное прикосновение рук вызывало внутреннее землетрясение.
«...мне снятся твои глаза, когда ты смеёшься, и я просыпаюсь от нестерпимого желания увидеть тебя прямо сейчас, немедленно...» – почерк Арсения, стремительный, с мощным наклоном, совсем как он сам – всегда целеустремленный, всегда движущийся вперёд.
«...представь, что мы на берегу моря, и больше никого, только солнце, соль на коже и бесконечное время для нас...» – её ответ, воздушные петельки букв, мечтательность между строк.
Лиля аккуратно сложила письмо и прижала его к груди. Кто бы мог подумать, что тот самый мужчина, который писал эти пылкие признания, превратится в молчаливую фигуру, каждый вечер уткнутую в экран телефона? Когда это началось? Год назад? Два? Пять? Постепенно, день за днём, как песчинки в песочных часах – незаметно, пока вдруг не осознаёшь, что верхний резервуар почти опустел.
– Мам, ты видела зарядку от моего планшета? – голос Полины прервал её размышления.
Четырнадцатилетняя дочь стояла в дверном проёме, обернутая в полотенце после душа, с мокрыми темными волосами, небрежно завязанными в пучок. Лиля всегда поражалась, как в этой девочке смешались они с Арсением – глаза отца, её скулы, решительность отца и её интуиция. Тонкая, как тростинка, несмотря на возрастные комплексы о "полноте", с этим вечным вызовом миру во взгляде, который появляется у всех подростков и который они считают таким уникальным.
– В гостиной, возле дивана, – автоматически ответила Лиля. – Ты домашнее задание сделала?
– Угу, – неопределённо отозвалась дочь, но вдруг задержалась у двери. – Мам, ты подстриглась?
Сердце Лили сделало неожиданный кульбит.
– Да, вчера, – она провела рукой по волосам. – Заметно?
– Конечно! – Полина закатила глаза. – Тебе идёт. Молодит.
Молодит. В устах четырнадцатилетней девочки это прозвучало так, словно Лиля была старухой, которой чудом удалось сбросить десяток лет.
– Спасибо, милая, – улыбнулась она, пряча непрошеную горечь.
Полина уже потеряла интерес к разговору и направилась в свою комнату, по пути крикнув:
– Пап спроси, может он видел! У него на столе всё время валяется!
От этой простой фразы что-то дрогнуло внутри Лили. Как символично. Спроси папу. Такая естественная мысль. И такая невозможная.
Спрашивать Арсения о местонахождении любых предметов в доме было так же бессмысленно, как интересоваться у рыбы, где находится ближайшая пожарная станция. Он мог ходить мимо розовых слонов неделями и не заметить их присутствия. Иногда Лиле казалось, что она сама стала таким "розовым слоном" – крупным, ярким, но абсолютно невидимым для мужа.
С тяжёлым вздохом она сложила письма обратно в конверт и вернула их в альбом. Пора готовить ужин. Пора возвращаться в реальность.
Кухня в их доме всегда была территорией Лили. Просторная, светлая, с большими окнами, выходящими в сад, и видом на яблони, посаженные ещё при покупке дома, когда они с Арсением мечтали о воскресных пикниках с детьми под яблочной сенью. Сейчас эти яблони давали обильный урожай, но вместо семейных пикников плоды отправлялись на варенье, которое никто особенно не ел, или раздавались соседям.
В воздухе витал аромат запечённой с прованскими травами курицы – простое, но беспроигрышное блюдо для семейного ужина. Лиля добавила последние штрихи к сервировке, вытирая невидимые пятна с тарелок, расставляя приборы с безупречным перфекционизмом человека, которому больше нечем заняться, чтобы ощутить свою ценность. Нет, это несправедливо, одёрнула она себя. У неё был роман – почти завершённый, восемнадцатый по счёту, который редактор Ирина Воронцова ожидала получить через две недели. Книга о страсти, которая вспыхивает между зрелой женщиной и мужчиной из другой культуры во время её поездки на Бали.
Последние три года все её романы, выходившие под псевдонимом Лина Майская, были наполнены экзотическими локациями, куда она никогда не ездила, и страстью, которую давно не испытывала. Но читатели это любили. Её невинная литературная ложь приносила стабильный доход и позволяла чувствовать себя хоть немного нужной – кому-то там, по другую сторону печатных страниц.
– Ма-ам! Макс отнял мой телефон! – раздался вопль Полины из гостиной.
– Неправда! Я просто посмотреть хотел! – двенадцатилетний Максим всегда был готов к оправданиям.
– Немедленно верни сестре телефон! – крикнула Лиля, не отрываясь от салата, который нарезала. – И помогите накрыть на стол, ужин через пять минут.
Вместо ответа послышалась возня, смех, короткий визг, и через мгновение дети ввалились на кухню – раскрасневшиеся, с блестящими глазами, слишком энергичные и слишком громкие для этого тихого дома. Полина, высокая для своего возраста, уже почти с Лилю ростом, и Максим – вихрастый, с разбитыми коленками и вечной усмешкой, так похожий на Арсения в юности, что сердце сжималось.
– Папа сегодня будет? – спросил Максим, неуклюже расставляя стаканы.
– Должен, – Лиля бросила взгляд на часы. – Он обещал вернуться к ужину.
Дети обменялись взглядами, и в этом безмолвном общении проскользнуло что-то, заставившее Лилю напрячься.
– Что? – она подняла бровь, переводя взгляд с одного на другого.
– Ничего, – слишком быстро отозвалась Полина. – Просто... он в последнее время редко бывает к ужину.
– У него много работы, – автоматически защитила мужа Лиля. – Вы же знаете, расширение сети салонов требует...
– Да-да, "ответственного подхода и личного контроля", – с неожиданной для двенадцатилетнего мальчика иронией закончил Максим, явно пародируя отцовские интонации.