Чхим Йоль эмигрировал в Японию из Южной Кореи сразу после военного переворота. Погруженный в думы, он сидел сейчас на тонкой циновке, маленький, худой, усталый, в потертом синем пиджаке. Седой старичок с белыми старческими пятнышками на лице и руках, уже нисколько не похожий на прежнего энергичного, блестящего лидера немногочисленной, но боевой оппозиционной партии, много раз сидевшего в тюрьме и продолжавшего бороться и с Ли Сын Маном, и с Чан Мёном.
Чон Су Кап поздоровался. Лицо у старика было настолько нервное, что казалось, стоит прикоснуться к нему — и вспыхнет искорка. Чон Су Кап не знал, с чего лучше начать разговор. Тем более что у него было еще одно важное дело, которое нужно было проверить у старика и от которого у него кошки на сердце скребли.
Наконец Чхим Йоль первый, вытянув шею, как птица, собирающаяся клюнуть, спросил:
— Ну как, решился?
— Нет, я по-прежнему против, — ответил Чон Су Кап. — Причины я вам уже не раз излагал.
— Против, против… против… Затвердил одно. Но ведь даже сейчас, когда ты это произносишь, там капля за каплей льется кровь лучших сынов Кореи. Целые моря этой крови уже пролили узурпаторы, диктаторы и предатели родины! — Немощный старик мгновенно преобразился в гневного обвинителя. Его заблестевшие глаза зло уставились на Чон Су Капа, и он заговорил долго и горячо. — В начале этого года солдаты первой бронетанковой дивизии в Кёнкито нашли себе милую забаву: согнали сорок лесорубов и устроили на них охоту, как на уток, двоих убили. А в Пачу схватили нескольких мальчишек и голышом привязали вниз головой к телеграфным столбам. В Чосане на улицах можно встретить окровавленных людей, на которых на военно-воздушной базе натравили собак. В Тэчжоне девушка по имени Ю отказалась стать солдатской девкой, так ее искололи штыками и прикончили выстрелом в рот… Шестого июня студенты университета Койо, восьмого студенты Сеульского университета, затем студенты Тэгу поднялись все как один на борьбу против закона о чрезвычайном положении. Об этом даже Сеульское телеграфное агентство сообщало. Пусть мы небольшая, отсталая, слаборазвитая нация, пусть у нас трижды тяжелые условия! Но ведь попирается элементарное человеческое достоинство! Все втоптано в кровь и в грязь. Разве можно это дальше терпеть! Весь мир знает, что мы уже больше не можем терпеть этих казней, убийств, линчеваний, насилия и грабежа. А такой прохвост, как председатель комиссии по делам просвещения, выступает в Верховном собрании и заявляет, что в такой, мол, момент, когда иностранцы собираются вкладывать капиталы в нашей стране, студенческие беспорядки подрывают наш международный престиж!.. Народ не в силах больше терпеть. Ведь у нас после Лаоса самый низкий жизненный уровень в мире. Семьдесят один доллар на человека в год! Жизнь насекомых!
— Я это прекрасно…
— Ты это прекрасно знаешь? А вот член Центрального комитета партии Чо Чхоль, этот благороднейший человек и бесстрашный боец, зверски убит в тюрьме. И может быть, это счастье, что он умер, не дожив до того дня, когда японские милитаристы снова начнут топтать золотую землю нашей родины… Сейчас в сеульской тюрьме сто девяносто восемь наших товарищей объявили голодовку в знак протеста против бесчинств военных властей… Положение их с каждым днем становится все более тяжелым. А мы в это время в Японии чем пробавляемся? Статейки пописываем! Журнальчик выпускаем! Или ты и в самом деле думаешь, что с помощью одного «Пан-Кориэн ревью» можно революцию совершить? Нет, на одной пропаганде далеко не уедешь!
— Да и та уже под угрозой, — стараясь говорить как можно спокойнее, произнес Чон Су Кап. — Журнал оказался в критическом положении. Предназначенные для него деньги пропали в пути.
— Деньги ерунда! С этим как-нибудь обойдется, — сказал старик.
— Как-нибудь обойдется? — удивленно переспросил Чон Су Кап. Смутная догадка шевельнулась у него в душе. Теперь он мог наконец заговорить о том, что хотел проверить у старика. — Исчез Ли Кан Ман, которого вы рекомендовали на работу в редакцию. Он не заглядывал к вам?