У нас совершенно не было обуви. На просторах Тихого океана матросы редко носят ботинки. Мои полетели за борт в тот день, когда мы встретили пассат, и, кроме нескольких прогулок на берег, с тех пор я обходился без обуви. В Мартаире она пригодилась бы, но достать ее мы не могли. Однако для путешествия обувь была необходима. Зик, владелец пары огромных ветхих башмаков, согласился уступить их доктору в обмен на нож в футляре – единственную сохранившуюся у того ценную вещь. Я же смастерил из бычьей кожи сандалии, какие носят калифорнийские индейцы: подошву, грубо вырезанную по ноге, удерживают три кожаных ремешка, охватывающие подъем.
У моего товарища была прекрасная старая панама, сплетенная из травы, почти такой же тонкой, как шелковые нити, и такой упругой, что, свернутая в трубку, моментально раскручивалась и принимала прежнюю форму. В подобии испанского сомбреро с широкими полями и в руре доктор напоминал нищего гранда.
У меня имелась восточная чалма. Когда за несколько дней до прибытия в Папеэте моя шляпа упала за борт, пришлось надеть чудовищную шотландскую шапку из разноцветной шерсти – так ее называют моряки. Всякий знает, как упруга вязаная шерсть; этот головной убор так плотно облегал череп, что воздух совершенно не поступал к волосам, и это отразилось на них пагубным образом. Напрасно я пытался устроить вентиляцию: каждое отверстие затягивалось в одно мгновение. Под лучами солнца моя шапка нагревалась до невозможности.
Видя мою нелюбовь к ней, мой друг Кулу стал уговаривать меня подарить ее ему. Я так и сделал, добавив, что, хорошо прокипятив шапку, он сможет восстановить ее яркость.
Тогда я и начал носить чалму.
Я взял у доктора его новую полосатую рубашку из яркого ситца и обмотал ее складками вокруг головы, а рукава оставил болтаться сзади, обеспечив таким образом хорошую защиту от солнца. Однако в дождь этот головной убор лучше было снимать.
Рукава усиливали эффект, и доктор называл меня турецким пашой.
Нарядившись так, мы были готовы двинуться в Тамаи, где рассчитывали произвести небывалую сенсацию.
На следующее утро задолго до восхода солнца я обулся в сандалии, а доктор – в ботинки Зика.
Выразив надежду еще раз повидать нас, прежде чем мы отправимся в Талу, плантаторы пожелали счастливого пути и на прощание подарили пару фунтов плиточного табаку. Они посоветовали нарезать его на мелкие кусочки, так как он служит основной денежной единицей на острове.
До Тамаи, как нам сказали, было не больше трех-четырех лиг, поэтому, даже учитывая дикий характер местности, несколько часов отдыха в середине дня и решение не спешить, мы надеялись достичь берегов озера к закату.
Некоторое время мы медленно шли через леса и ущелья, поднимались на холмы и спускались в пропасти, не встречая никого, кроме диких быков. То и дело мы отдыхали.
Около полудня мы очутились в центре острова.
Прибавив шагу, мы спустились наконец в прохладную зеленую лощину, окруженную горами. Со всех сторон текли ручьи, огромные величественные деревья отбрасывали густую тень…
Как ни странно, мы не обнаружили здесь никаких следов дикого скота. Не было ни звука, ни единой птицы, ни один лист не шевелился в неподвижном воздухе. Полная тишина и уединенность подействовали угнетающе. Несколько мгновений мы всматривались в полумрак, но ничего не увидели, кроме рядов темных неподвижных деревьев.
Тогда мы поспешно пересекли лощину и стали подниматься по крутому склону противоположной горы.
Пройдя половину пути до вершины, мы остановились в том месте, где холмики земли у корней трех пальм образовали нечто вроде дивана: сидя на нем, мы смотрели вниз, на лощину, казавшуюся теперь сплошной темно-зеленой чащей.
Мы достали маленький тыквенный сосуд с пои-пои – прощальный подарок Тонои. Наевшись, добыли с помощью двух палочек огонь и, развалившись, закурили, чувствуя, как с кольцами дыма нас оставляет усталость.
Наконец мы заснули и проснулись, лишь когда солнце опустилось так низко, что его лучи падали на нас сквозь листву.
Наутро, достигнув вершины горы, мы очутились перед озером и деревней Тамаи.
Над местом, где мы стояли, закат еще не погас, но внизу на долину уже наползали длинные тени, покрытое рябью озеро отражало дома и деревья точно такими, какими они стояли вдоль его берегов. Несколько пирог, привязанных тут и там к выступавшим из воды столбикам, плясали на волнах; какой-то рыбак греб к покрытому травой мысу. Перед домами можно было разглядеть фигуры туземцев – одни растянулись на земле, другие лениво прислонились к бамбуковым стенам.