Боль в ноге очень беспокоила меня. Примочки доброй Тайнор, традиционное в лечение старого знахаря и заботливый уход верного друга Кори-Кори все же не смогли меня вылечить. Меня мучили приступы мучительной боли… С такой болезнью я не мог бы покинуть долину, а случай, происшедший вскоре после исчезновения Тоби, убедил меня, что тайпи по неизвестной мне причине будут этому препятствовать.
Однажды утром я заметил, что все вокруг странно взволнованы. Оказалось, прошел слух, что в залив входят какие-то лодки. Все пришли в смятение.
В тот день боль в ноге утихла, и я в радужном настроении отправился с Кори-Кори к вождю Мехеви в его дом, называемый Тай и расположенный в заповедных рощах.
Я лежал на циновках в обществе Мехеви и нескольких вождей, когда пришла весть о лодках. Сердце мое радостно забилось: может быть, это Тоби возвращался за мной…
Я вскочил, готовый бежать на берег, забыв, как это далеко, и о том, что я почти не могу ходить. Мехеви, увидев, какое впечатление на меня произвели полученные известия и как я жажду поскорее попасть на берег, принял то каменное выражение, которое поразило меня при первой встрече. И когда я заковылял к выходу, он протянул руку, положил ее мне на плечо и негромко сказал:
– Эйбо, эйбо! (Подожди!)
Занятый своими мыслями, я не обратил на него внимания, но тут он приказал:
– Мои! (Садись!)
Я двинулся дальше, хотя на моей руке повис Кори‑Кори, пытаясь меня остановить. Тогда все, кто был в доме Тай, вскочили и встали плечом к плечу на краю террасы, преградив мне дорогу, а Мехеви, грозно глядя на меня, повторил приказание.
Именно в этот момент, стоя лицом к лицу с полусотней дикарей, я впервые по-настоящему почувствовал себя пленником в долине Тайпи. Это ошеломило меня – подтверждались самые худшие мои страхи.
Сопротивляться было бессмысленно, я опустился на циновки. Тоска овладела мной.
Я видел, как туземцы спешат к морю. Они, думал я, скоро будут говорить, быть может, с моими соотечественниками, которые спасли бы меня, если бы знали, что я попал в беду. Не передать словами, что я чувствовал и сколько проклятий посылал на голову Тоби, бросившего меня. Напрасно Кори-Кори пытался соблазнить меня едой, разжечь мою трубку и развлечь. Я был подавлен – я и прежде опасался, что так и будет, но никогда не мог додумать эту мысль до конца.
Я провел в доме Тай несколько часов, пока крики в долине не известили нас о том, что люди возвращаются.
Приходили лодки или нет, мне так никогда и не удалось узнать. Дикари уверяли, что нет, но я подозреваю, что они просто хотели меня успокоить.
Этот случай показал, что тайпи намерены удерживать меня в плену. А так как обращались со мной по‑прежнему заботливо и почтительно, я не знал, что и думать. Если бы я мог обучить их чему-нибудь или быть хоть чем-нибудь им полезным, еще можно было бы предположить какой-то их расчет. Но за все время, что я пробыл на острове, местные жители, наверное, всего раза три обращались ко мне за советом. Поэтому их поведение казалось загадочным.
День проходил за днем, и постепенно я погрузился в апатию. Моя нога стала заживать, опухоль спала, боль уменьшилась, и я надеялся на скорое выздоровление. Островитяне старались развлечь меня. Я гордился тем, что мне удалось оказать им некоторые услуги благодаря вещам, привезенным с корабля, и умению пользоваться иглой и бритвой.
Когда я как-то развернул сверток с вещами, принесенными с судна, туземцы уставились на его содержимое, точно перед ними была шкатулка с драгоценностями. Они настояли на том, чтобы это сокровище было тщательно сохранено. Сверток привязали к веревке, второй конец которой перекинули через балку, и подвесили под самую крышу. При необходимости я мог легко достать свои вещи. В свертке были бритва, запас иголок и ниток, остатки табаку и несколько ярдов ситца.
Вскоре я стал осматривать свой гардероб, состоявший из рубашки и пары штанов. Я сбросил с себя матросский костюм и спрятать его на время, а пока решил следовать обычаям жителей долины Тайпи.
Как-то у меня порвался плащ, и мне захотелось показать островитянам, как легко залатать дыру. Я принялся за починку, и вдруг старик Мархейо хлопнул себя по лбу и, кинувшись в угол, вытащил оттуда грязный и рваный лоскут линялого ситца – вероятно, когда-то он получил его в торговой сделке на берегу – и стал умолять меня показать и тут свое искусство.