Будущее таитян безнадежно. Самые ревностные старания уже не могут избавить их от уготованной им судьбы стать яркой иллюстрацией исторического закона, который всегда подтверждался. Вот уж много лет, как они пришли к тому состоянию, когда все, что есть отрицательного в варварстве и цивилизации, соединяется, а добродетели, присущие каждой из этих общественных формаций, утрачиваются. Подобно другим первобытным людям, вступившим в общение с европейцами, таитяне обречены оставаться в этом положении до тех пор, пока окончательно не исчезнут с лица земли.
Островитяне сами с грустью наблюдают за приближением нависшей над ними гибели. Несколько лет назад Помаре II сказал Тайреману и Беннету, представителям Лондонского миссионерского общества: «Вы приехали ко мне в очень плохие времена. Ваши предки прибыли тогда, когда на Таити жили настоящие мужчины, вы же видите лишь остатки моего народа».
Такой же смысл заключен в предсказании Тиармоара – верховного жреца Паре, – жившего свыше ста лет назад.
Накануне отплытия «Джулии» доктор Джонсон навестил нас в последний раз. Он вел себя не так вежливо, как всегда. Ему нужны были подписи на документе, подтверждавшем получение нами различных лекарств. Такая расписка, заверенная капитаном Гаем, обеспечивала Джонсону оплату. Если бы доктор или я присутствовали при этом, вряд ли ему удалось бы уговорить матросов подписать этот документ.
Мой приятель доктор не любил Джонсона, более того, по одному ему известным причинам ненавидел его всем сердцем. Я же относился к Джонсону безразлично и презрительно, считая его корыстолюбцем. Поэтому я часто усмирял своего друга, когда тот осыпал Джонсона ругательствами. Впрочем, в присутствии Джонсона он никогда не вел себя так и проявлял показное дружелюбие, чтобы с большим успехом подстраивать каверзы.
Через несколько дней после того, как Джонсон представил счет, доктор высказал мне свое сожаление по поводу того, что он (Джонсон) умудрился на нас заработать. Интересно, добавил доктор, придет ли он к нам еще раз, ведь на оплату теперь не приходится рассчитывать.
Менее чем через пять минут доктора постиг какой-то странный приступ, и капитан Боб, никого не спросив, послал за Джонсоном. Мы перенесли доктора в помещение, и туземцы стали предлагать различные способы лечения. Один из них предлагал, чтобы больного держали за плечи, а кто-нибудь тянул его за ноги. Это называлось «потата». Однако мы отказались «потатировать» доктора, решив, что он и так достаточно долговяз.
Вскоре нам сообщили о том, что по Ракитовой дороге идет Джонсон. Он шел очень быстро – видимо, забыл, как неблагоразумно торопиться в тропиках. Он обливался потом – вероятно, от теплоты чувств, а ведь мы считали его бессердечным. Впрочем, в дальнейшем мы поняли причину спешки: Джонсон из профессионального любопытства желал увидеть небывалый в его полинезийской практике случай.
Иногда матросы, обычно безалаберные, чрезвычайно заботятся о том, чтобы все делалось по правилам. Поэтому они предложили мне занять место у изголовья доктора, быть готовым выступить в роли оратора и ответить на все вопросы врача. Остальные собирались хранить молчание.
– В чем дело? – с трудом переводя дыхание, воскликнул Джонсон. – Как это случилось? Отвечайте!
Я рассказал, как начался приступ.
– Странно, – заметил врач, – пульс довольно хороший.
Он положил руку на сердце больного.
– Но что означает пена на губах? Боже мой! Взгляните на его живот!
В животе слышалось глухое урчание, и под тонкой рубахой можно было различить какие-то волнообразные движения.
– Колики! – предположил один из зрителей.
– Какие колики! – крикнул Джонсон. – Когда от колик впадали в каталептическое состояние?
Больной лежал на спине, неподвижно вытянувшись и не подавая никаких признаков жизни.
– Я пущу ему кровь! – воскликнул наконец Джонсон. – Сбегайте за тыквенным сосудом!
Рот больного судорожно скривился.
– Что это с ним?! – воскликнул врач.
– Пляска святого Витта? – предположил Боб.
– Держите сосуд!
В мгновение ока доктор достал ланцет, но, прежде чем он начал операцию, гримаса на лице больного исчезла, послышался вздох, веки задрожали, глаза открылись, снова закрылись, и мой приятель, дернувшись, повернулся на бок и громко задышал.