С носильщиками во главе мы начали спуск в долину. На полпути в лесу нас застигла темнота, и понадобились факелы. Мы остановились, смастерили их из сухих пальмовых веток, а затем, отправив вперед двух парней собирать хворост для поддержания огня, продолжили путь.
Покачивавшиеся над нами факелы бросали отблески, мелькавшие среди деревьев. Там, где позволяла дорога, островитяне почти бежали, хотя и сгибались под тяжестью. Их голые спины были вымазаны кровью. Обгоняя друг друга, они испускали дикие крики, пробуждавшие в горах эхо.
Мы решили устроить ночной пир. Разложив огромный костер у самого дома и подвесив четверть туши теленка к суку баньяна, мы предоставили каждому отрезать и зажарить для себя тот кусок, какой ему захочется.
Туземцы притащили корзины с печеными плодами хлебного дерева, пудинг из индийской репы, бананы и кокосовые орехи.
Костер весело горел, не подпуская москитов, и в его свете все лица сверкали, как кубки с портвейном. Мясо обладало настоящим вкусом дичины, полностью насладиться которым нам отнюдь не помешал чудовищный аппетит.
Зик достал несколько бутылок бренди из своих секретных запасов и пустил их по кругу.
Моим товарищем доктором овладело неуемное веселье. Исполнив все анекдоты и песни, какие только знал, он вскочил на ноги, обхватил за талию молодую девушку из прибрежной рощи и стал танцевать с ней на лужайке. В эту ночь он натворил столько всего, что и не расскажешь. Туземцы, очень любящие шутки, решительно объявили, что он «маитаи».
Мы разошлись далеко за полночь. Но когда все ушли, Зик с хозяйственностью настоящего американца засолил оставшееся мясо.
На следующий день было воскресенье, и по моей просьбе Коротышка пошел со мной в Афрехиту – соседнюю бухту, расположенную почти напротив Папеэте. На ее берегу находился миссионерский поселок с большой церковью и школой. На пригорке среди кустов стоял красивый дом с видом на пролив. Проходя мимо, я заметил ситцевую юбку, мелькнувшую в дверях, которые вели с веранды в комнату.
Здесь была резиденция миссионера.
Мы присутствовали при богослужении. Молящихся оказалось мало; после того что мне пришлось наблюдать в Папеэте, я не обнаружил здесь ничего особо интересного. Впрочем, у прихожан были какие-то странные смущенные лица; я не знал, как это объяснить, пока не понял, что произносилась проповедь на тему восьмой заповеди.
Как выяснилось, здесь жил один англичанин, подобно нашим друзьям-плантаторам выращивавший тумбесский картофель для продажи в Папеэте.
Несмотря на все предупреждения, туземцы стали совершать ночные набеги на его огороженный участок и красть сладкий картофель. Однажды ночью англичанин выстрелил из охотничьего ружья, заряженного перцем и солью, в несколько теней, пробиравшихся по его владениям. Но соль и перец, как всегда, только добавили азарта, и в следующую ночь он накрыл компанию шалопаев, которая пекла целую корзину сладкого картофеля под его собственным кухонным навесом. В конце концов англичанин пожаловался миссионеру, и тот ради блага паствы произнес слышанную нами проповедь.
В долине воров не было, но честность ее обитателей покупалась за определенную цену. Между ними и плантаторами существовало соглашение. Так как они имели достаточно сладкого картофеля, вручаемого им в оплату за работу, то воздерживались от хищений. Другой гарантией от краж было то, что их вождь Тонои все время жил на плантации.
Вернувшись во второй половине дня в Мартаир, мы застали доктора и Зика мирно коротавшими время. Янки полулежал на земле с трубкой во рту и следил за доктором, который, сидя по-турецки перед чугунным котлом, резал сладкий картофель и индийскую репу, разрубал кости, а затем бросал все это в котел. Он варил, по его словам, бычий бульон.
В гастрономических делах мой приятель был настоящим артистом. Весь остаток дня он только то и делал, что практиковался в кулинарии – жарил прямо на углях, тушил мясо с пряностями и всякими способами обрабатывал его огнем.
Свежую говядину мы с ним попробовали впервые за год с лишним.
– Вы скоро поправитесь, Питер, – заметил Зик под вечер, когда доктор переворачивал на углях огромную отбивную котлету. – Как вы думаете, Поль?