Вскоре, однако, новое событие нарушило однообразие моего существования.
Это случилось в тот самый день, когда я, желая выразить Файавэй свою симпатию и признательность за ее постоянное внимание, сшил ей платье из того ситца, который Тоби принес с собой с судна. Должен сознаться, она была похожа в нем на балетную танцовщицу.
После обеда я лежал у себя дома, мирно забавляясь с Файавэй, когда услыхал снаружи сильный шум. Но я уже привык за это время к диким крикам, время от времени раздававшимся в долине, и не обратил на них внимания, пока старик Мархейо, отец Кори-Кори, в каком-то странном возбуждении не подбежал ко мне с известием:
— Марну пеми! (Марну пришел!)
Старик явно ожидал, что эта новость произведет на меня сильное впечатление: некоторое время он стоял, пристально глядя на меня, желая знать, как я отнесусь к его словам. Но так как я оставался недвижим, то старик выбежал из дома так же поспешно, как и вошел.
«Марну, Марну… — размышлял я. — Я никогда раньше не слыхал этого имени. И суматоха, которую они подняли, несколько иного характера, чем обычно…»
Шум от приближения туземцев все усиливался, и имя: «Марну! Марну!» повторялось всеми.
Я решил, что какой-нибудь воин, который еще не имел чести получить аудиенции, желал принести мне дань своего уважения. Я стал таким тщеславным благодаря исключительному вниманию, которым меня окружали. В виде наказания за такую небрежность со стороны этого Марну, я намеревался принять его холодно. Возбужденная толпа появилась передо мною, ведя одного из самых поразительных представителей человеческого рода, которого я когда-либо видел.
Чужестранцу было не больше двадцати пяти лет, и рост он имел немного больше среднего; если бы он был на волосок выше, безупречная пропорциональность его тела была бы нарушена. Он был прекрасно сложен: изящные черты его лица, чистые линии щек делали его полинезийским Аполлоном. И действительно, овал лица и правильность черт напоминали античную голову. Но к мраморному спокойствию произведения искусства прибавлялась теплота и живость выражения, встречающаяся лишь у островитян Южного океана. Темные волосы Марну вились на висках и у шеи мелкими колечками, постоянно танцевавшими во время его оживленного разговора. Его щеки были нежны, как у женщины, лицо — чисто от татуировки, хотя все тело было разрисовано фантастическими фигурками. Легкий пояс из белой таппы не шире шести сантиметров со свисающими сзади и спереди кистями составлял весь костюм странника.
Он приближался, окруженный островитянами, неся в одной руке небольшой свернутый плащ, а в другой длинное и богато разукрашенное копье. Он держался, как путешественник, знающий, что подходит к месту удобного отдыха на своем пути. Ежеминутно он оборачивался к толпе и давал, казалось, блестящие ответы на непрерывные расспросы, возбуждавшие в ней взрывы неудержимого веселья.
Пораженный его поведением и своеобразной внешностью, столько непохожей на внешность наголо бритых туземцев с татуированными лицами, я невольно поднялся при его входе и предложил ему место на циновках рядом со мной. Но не удостоив вниманием мою учтивость или хотя бы мое присутствие, чужестранец прошел мимо, даже не взглянув на меня, и опустился на другой конец ложа, тянувшегося вдоль всего жилища.
Я был удивлен и возмущен. Обращение со мною местных жителей учило меня ожидать от всякого, вновь являющегося, проявления любопытства и почтения. Однако странность поведения пришельца пробудила во мне желание узнать, кто эта замечательная личность, овладевшая всеобщим вниманием.
Тайнор поставила перед ним тыкву с пои-пои, и гость начал есть. Наблюдая поразительную преданность ему туземцев и их временное пренебрежение мною, я почувствовал себя оскорбленным. «Слава Томмо прошла. И чем скорее он уйдет из этой долины, тем лучше». Таковы были мои чувства в тот момент, и они поддерживались славным принципом, присущим всем героическим натурам, — или получить большую часть пудинга, или уйти совсем без него.
Марну, удовлетворив свой голод и затянувшись несколько раз из трубки, начал что-то рассказывать и окончательно завладел вниманием своих слушателей. Хотя я и мало понимал язык, однако по оживленной жестикуляции и выражению лица рассказчика (его движения и изменения в выражении лица, как в зеркале, отражались на слушателях) догадывался, о чем идет речь и какие страсти он старается возбудить. Из частого повторения слов «Нукухива» и «франи» (французы) и несколько других слов, значение которых мне было известно, я понял, что он рассказывает о событиях, недавно происшедших в соседних бухтах. Он подробно говорил о нападениях французов, о притеснениях туземцев, о посещении ими различных гаваней; затем, вскочив и наклонившись вперед, он осыпал французов страстными проклятиями. Он призывал тайпи оказать сопротивление, напоминая им, что до сих пор одно имя их удерживало французов от нападения, и с насмешкой говорил о трусости французов, не решающихся со своими пушками напасть на голых воинов этой долины.