Я стоял рядом с Кори-Кори, прислонившись к перилам террасы и поджидая появления воинов, когда шумная и многочисленная толпа островитян с дикими криками вышла из соседней рощи. В середине толпы шествовали четыре человека, один впереди другого на равном расстоянии шагов в восемь или десять; они несли на плечах шесты с привязанными к ним тремя длинными узкими тюками, которые были завернуты в широкие свежесорванные пальмовые листья и сколоты бамбуковыми щепочками. То там, то здесь на этих зеленых пеленах видны были пятна крови, так же как и на голых телах воинов, тащивших ужасную ношу. Бритая голова первого воина была изуродована глубокой раной с подтеками запекшейся крови. Этот туземец, казалось, падал под тяжестью, которую нес. Широкая татуировка на его теле покрылась кровью и пылью, воспаленные глаза беспокойно бегали, и весь вид его указывал сильное страдание. Но все же он в каком-то возбуждении довольно быстро продвигался вперед, а окружающая толпа старалась подбодрить его криками. У остальных воинов руки и грудь были в ранах, которые они чванливо выставляли напоказ.
Эти четверо, наиболее проявившие себя в последней стычке, удостоились чести нести тела своих убитых врагов в дом Тай. Таков был вывод, подсказанный мне как собственными наблюдениями, так и объяснениями Кори-Кори, насколько я мог понять их.
Царственный Мехеви шел рядом с этими героями. В одной руке он нес мушкет, к которому был подвешен небольшой холщовый мешочек с порохом, а в другой — короткий дротик, который он держал перед собою и торжествующе рассматривал. Он вырвал этот дротик у знаменитого гаппарского бойца, бесславно бежавшего и настигнутого своим противником на вершине горы.
На незначительном расстоянии от дома воин с раненой головой, споткнувшись раза два или три, беспомощно упал на землю; другой успел подхватить конец его шеста и положить себе на плечо.
Возбужденная толпа островитян, окружавшая особу короля и мертвые тела врагов, приближалась к тому месту, где я стоял, размахивала оружием и издавала крики торжества. Когда толпа подошла к дому Тай, я хотел внимательно приглядеться к шествию; но едва оно остановилось, как мой слуга, за минуту до этого покинувший меня, тронул за руку и предложил мне вернуться домой. Я отказался, но, к моему удивлению, Кори-Кори повторил свою просьбу — и с необычной настойчивостью. Я все же отказался и хотел уйти от него, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку; обернувшись, я увидел огромное лицо Моу-Моу, одноглазого вождя, отставшего от толпы и поднявшегося сзади на терраску, где я стоял. Его щека была проткнута копьем, и эта рана придавала еще более страшное выражение его безобразному татуированному лицу, уже изуродованному потерей глаза. Воин, не произнося ни слова, властно указал по направлению к нашему дому, а Кори-Кори подставил мне спину, чтобы я мог на нее влезть.
Я отклонил его предложение, но согласился удалиться, и медленно пошел по площадке, удивляясь такому необычному обращению со мною. Подумав немного, я решил, что островитяне готовились справлять какой-нибудь ужасный обряд, при котором мое присутствие казалось им лишним. Я спустился с террасы и при поддержке Кори-Кори, не выражавшего в этот раз обычного сочувствия моей хромоте, но лишь спешившего меня увести, тронулся в путь. Проходя через толпу, которая к этому времени плотно обступила Тай, я со страхом и любопытством взглянул на три тюка, положенные теперь уже на землю. И хоть я не сомневался в их содержимом, все же толстая обертка помешала мне различить в них контуры человеческого тела.
На следующее утро, вскоре после восхода солнца, меня разбудили те же громовые звуки, которые я слышал на второй день празднества. Это убедило меня в том, что туземцы готовятся справлять другое, и как я был уверен, ужасное торжество.
Все обитатели дома, за исключением Кори-Кори и его стариков, надев нарядные платья, отправились по направлению к Священной роще.
Чтобы проверить правильность моих подозрений, я предложил Кори-Кори предпринять обычную утреннюю прогулку к Тай, хотя и не надеялся на его согласие. Он решительно отказался; когда я возобновил свою просьбу, он явно решил помешать мне туда идти, а чтобы отвлечь меня от мысли об этом, предложил мне отправиться к потоку. Мне волей-неволей пришлось согласиться, и мы пошли купаться.
Вернувшись домой, я был удивлен, видя, что все обитатели нашего дома уже вернулись и лежали по обыкновению на циновках, хотя звук барабанов все еще доносился из рощи.