Когда мы достигли открытого места между рощами и морем, первый предмет, бросившийся мне в глаза, была английская китоловная шлюпка, повернутая кормой к берегу и отстоящая от него всего лишь на несколько метров. Ее снаряжали пятеро островитян, одетых в короткие ситцевые туники. Мне показалось, что они в эту минуту отталкиваются от берега и что, несмотря на все мои старания, я пришел слишком поздно. Сердце у меня замерло… Но взглянув еще раз, я убедился, что туземцы просто пытались удержать лодку, относимую волнами. В следующую минуту я услыхал свое имя, крикнутое кем-то из толпы.
Обернувшись на крик, я с радостью увидал высокую фигуру Каракои, одного гавайца из Оаху, часто бывавшего на борту «Долли», пока та стояла в Нукухиве. На нем была зеленая охотничья куртка с золочеными пуговицами, подаренная ему одним французским офицером, — куртка, в которой я его видал постоянно. Я вдруг вспомнил, что этот человек часто говорил мне, что находится под защитой табу и поэтому может бывать во всех долинах острова.
Каракои стоял у самой воды с большим куском бумажной ткани, перекинутой через правую руку, в которой он держал несколько холщовых мешочков с порохом; в левой руке у него был мушкет, который он, казалось, предлагал вождям, стоявшим кругом. Но они возмущенно отворачивались от его подарков и настойчиво требовали, чтобы Каракои возвратился в лодку.
Однако Каракои не двигался с места, и по его жестам я понял, что он ведет разговор обо мне. Я громко позвал его, прося подойти ко мне, но он ответил на ломаном английском языке, что островитяне грозят проткнуть его копьями, если он хоть на шаг приблизится ко мне. Я все еще продвигался вперед, окруженный густой толпой островитян; некоторые из них хватали меня за руки, стараясь удержать, и не одно копье было с угрозой направлено на меня. И все же я видел, что очень многие, даже настроенные почти враждебно, глядели нерешительно и смущенно.
Я был ярдах в тридцати от Каракои, когда мое дальнейшее движение было остановлено туземцами, принудившими меня сесть на землю: они схватили и крепко держали меня за руки. Шум и суматоха увеличились в десять раз, и я увидал нескольких жрецов, очевидно, убеждавших Моу-Моу и других вождей воспрепятствовать моему отъезду. Каракои же продолжал хлопотать за меня; он решительно обсуждал дело с туземцами и старался прельстить их, показывая свою материю и порох и щелкая собачкой мушкета. Но все что он говорил и делал, казалось, только увеличивало раздражение островитян, готовых столкнуть его в море.
Предметы, предложенные Каракои в обмен на меня, ценились туземцами необычайно высоко, — и все же они с негодованием отвергли их! В последнем отчаянном усилии я вырвался из рук, державших меня, вскочил на ноги и бросился к Каракои.
Островитяне снова схватили меня, подняли отчаянный шум и так угрожающе замахали руками, что Каракои в испуге вошел прямо в воду. Стоя почти по грудь в воде, он пытался успокоить разъяренных туземцев. Наконец, отчаявшись убедить их и боясь, что они что-нибудь сделают с ним, он крикнул своим товарищам подвести лодку и взять его на борт.
В этот напряженный момент, когда, казалось, рухнули все мои надежды, между островитянами, провожавшими меня на берег, опять начался ожесточенный спор и завязалась драка. Это отвлекло их внимание от меня. Рядом со мной остались только Мархейо, Кори-Кори и бедная милая Файавэй, которая, плача, держала меня за руку. Я почувствовал, что медлить больше нельзя: теперь или никогда. Сложив руки, я с мольбой взглянул на Мархейо и побежал к опустевшему теперь прибрежью.
Слезы стояли в глазах старика, но ни он, ни Кори-Кори не пытались удержать меня, и я добрался до Каракои, с волнением следившего за моими движениями. Гребцы подвели лодку насколько возможно ближе к берегу. Я в последний раз обнял Файавэй, подбежавшую ко мне, и через минуту уже был в шлюпке — целый и невредимый — рядом с Каракои, сразу отдавшим приказание гребцам отваливать.
Мархейо, Кори-Кори и многие из женщин вплавь провожали меня, и я решил выразить им свою благодарность, раздавши вещи, привезенные для моего выкупа. Я протянул мушкет Кори-Кори, бросил кусок материи старику Мархейо, указав в то же время на бедняжку Файавэй, которая отошла от воды и сидела печальная на камнях. Эта раздача заняла не больше десяти секунд, но прежде чем она кончилась, шлюпка была уже на полном ходу.
Мое отплытие не могло остаться незамеченным среди туземцев, но они не прекратили своего спора и только, когда шлюпка была уже в пятидесяти метрах от берега, Моу-Моу и еще шесть или семь воинов бросились к морю и метнули в нас свои дротики. Некоторые из них пролетели совсем близко, но ни один не попал в цель, и гребцы храбро продолжали грести. Ход шлюпки сильно замедлился противным ветром, но все же мы скоро отплыли на такое расстояние от берега, что копья не могли долететь.