— Что произошло? Что случилось? — спрашивали вокруг.
— Склад оружия, — объяснил капрал.
Толпа снова сгрудилась. Капитан выстрелил в воздух, и опять началась паника. Люди моментально разбежались. Остались только солдаты. Солдаты и четыре трупа.
Самые любопытные притаились за углами домов. Негр стоял у дверей кабачка. За его спиной пряталась женщина, она держала за руку мальчика и все время его успокаивала. Мимо промчался зеленый военный грузовик. Остановился у сквера. В кузове виднелись три небрежно сколоченных гроба. Солдаты уложили в них убитых. Труп мулата кинули на труп одного из белых, лицом на ноги.
Три гроба стояли в кузове. Грузовик тронулся.
С тяжелым сердцем покинул негр кабачок, так и не поев, весь в пыли. Но сейчас его занимало другое. Столько солдат, столько солдат против четырех мальчиков! А сколько людей лежало на полу? Сколько их лежит в других местах? «Негры не борются с Батистой!» Четыре мальчика, вооруженные солдаты и люди, лежащие на полу…
Мать Ракели, София, хозяйничала на кухне. Ее худое, поблекшее лицо было сплошь изрезано морщинами, слишком глубокими для женщины пятидесяти четырех лет. А вечный страх, затаившийся в глазах, еще больше старил ее. Она сновала по кухне, взад и вперед, то и дело подходя к плите, в которой жарко пылали угли. Сновала и разговаривала сама с собой:
— А кто расскажет обо всем Хуану? Я не расскажу. Он ведь сумасшедший… Такое мне устроит! Я слишком стара для подобных сцен… Рис-то никак не сварится! Уже пора готовить мясо. А плачу здесь только я. Больше никто.
Прислонясь к стене, она промакнула глаза рукавом, потом протерла их подолом старого сиреневого платья. И снова метнулась к духовке, бормоча про себя:
— Когда кончится этот кошмар! Покойников не перечесть… И Ракель замешана в этих делах. А что могу сделать я? Молчать. Страдать и молчать. Пусть меня тоже арестуют, как фиделистку… Как хочется покоя! Без политики, провались она… Но надо молчать, молчать!
Она заглянула в кастрюлю и на мгновение застыла с алюминиевой крышкой в одной руке и с вилкой в другой.
— Поздно. Уже полдень, больше двенадцати. А Хуана нет. Но я ему ничего не скажу, ни в коем случае. Какое мне дело до этого правительства! — Она вздохнула, сжала виски кончиками пальцев. — Ничего не скажу. Пока правительство меня не трогает… А если тронет… Все равно надо молчать. И терпеть. Столько солдат и полицейских! А если убьют…
Она снова открыла кастрюлю, но клокотание фасоли не заглушало голосов, доносившихся от входных дверей. София осторожно закрыла кастрюлю и прислушалась. Теперь говорили в комнате. Она стояла тихо, напряженно ловя каждое слово.
— Что случилось? — спросила Ракель.
— Лико просил передать, — ответил мужской голос, — чтобы ты скорее вынесла из дома все, что может тебя скомпрометировать. Наверняка к вам придут с обыском…
Старая София не шевелилась. Только глаза расширились от ужаса и дышать стало очень трудно. Снова послышался голос дочери:
— Ничего страшного. Я уверена… У нас все в порядке, пусть приходят когда угодно. Они ничего не найдут.
Пауза. И опять голос дочери:
— Хотя погоди… Кое-что, кажется, надо убрать. Ну, конечно! Здесь в шкафу экземпляр «Сьерра-Маэстры».
Шаги Ракели. Скрип дверцы шкафа.
Мать не шевелилась. Не меняя позы, она вдруг снова забормотала:
— Господи! Если бы это нашли у нас. Они бы нам задали. Не посмотрели бы, что мы женщины. Слава богу, что Ракель вспомнила! Ох, ведь я грязная и непричесанная. Надо вымыться и переодеться. Они, наверное, уже скоро придут. Нет, не стоит. Останусь как есть.
Из комнаты вновь донесся голос дочери, и старая София прислушалась.
— Вот, нашла. Возьми.
Голос мужчины:
— Больше ничего нет?
— Нет.
— До свидания и всего хорошего! Не бойся.
— Не волнуйся за меня. До свидания.
Стук каблуков дочери. Сюда идет, в кухню. София сделала вид, что поглощена стряпней. Вытерла лицо подолом платья.
— Мама… — начала девушка.
София быстро обернулась.
— Знаю, — сказала она сердито и печально. — Знаю. Придут с обыском, да? — Голос ее пресекся. — А ты уверена…
Она вдруг умолкла и только махнула рукой. Девушка ждала, пристально глядя на мать.
— Уверена в чем, мама? — наконец спросила она.
— Ну… Что у тебя нет такого, что могло бы… Нет ничего такого… Боже, рис пригорел!
Мать сняла кастрюлю с огня и, ожесточенно мешая рис деревянной ложкой, всхлипывая, запричитала:
— Мы пропали. Из-за тебя. Ты сумасшедшая девчонка. И я сошла с ума вместе с тобой! Мы уже почти в тюрьме. Женщин тоже сажают и пытают. Ох, господи, господи!..