Ракель смотрела на ее согбенную, маленькую фигурку, на жиденький пучок седых волос, лежавший на морщинистой шее, и сострадание и жалость наполняли ее грудь, не давая сказать что-нибудь в утешение.
— Я напрасно трачу слова… — Мать по-прежнему обращалась к кастрюле с рисом. — Надо сегодня же все сказать отцу… Да, сегодня же!
Она бросилась к двери и, взглянув на часы в комнате, совсем переполошилась:
— Уже половина первого! А Хуана нет… Что с ним могло случиться? Матерь божья, он, наверное, уже в тюрьме!
Она вплотную подступила к дочери и жестко бросила ей в лицо:
— Ты, ты в этом виновата!
Девушка, словно защищаясь, подняла руки.
— Нет, мама, нет! — крикнула она. — Не я… Это они виноваты во всем. Если бы не Батиста…
— Замолчи! — взорвалась мать, замахнувшись деревянным черпаком. — Ты виновата и только ты. Ты не дочь и не женщина. Женщины такими делами не занимаются. Только мужчины, и то бессовестные.
— Вот как? — насмешливо спросила Ракель.
— Да, так! Политика — дело грязное… Она для мужчин, а не для женщин!..
Девушка стояла, устало прислонившись к косяку двери, и не дрогнула даже тогда, когда мать замахнулась на нее. Но ее миндалевидные глаза смотрели смело и вызывающе.
— Так было раньше, мама.
— Сейчас тоже так. Всегда было так. Мужчины это мужчины, а женщины это женщины! Политика же всегда грязь!
— В том-то и дело. Мы больше не хотим грязи!
— Ну так пусть этим занимаются мужчины!
— Нет, мама. Сейчас мы равны. У нас одинаковые права и обязанности. Конечно, о нравах при Батисте не может быть и речи, но обязанности остаются.
— Что же это за обязанности, объясни, пожалуйста! — насмешливо поинтересовалась София.
— Бороться и умирать в борьбе!
— О господи! — простонала старуха.
Сгорбившись еще больше, она отошла к плите. Плечи ее вздрагивали.
— Не забудь, мама, — Ракель остановилась сзади нее, — не забудь, что они скоро придут. Держись твердо. Пусть эти бандиты и убийцы не увидят наших слез.
Они появились через полчаса. Перед домом остановился джип, и четверо бросились к дверям. Впереди полковник, за ним полицейский и двое солдат. С улицы, из окон, из-за калиток и заборов эту картину наблюдали десятки глаз.
Они ворвались в дом, точно свора бешеных псов. Яростно ругаясь, прикладами оттеснили обеих женщин в угол комнаты.
— Боже мой! — в ужасе стонала София.
Полковник вплотную подошел к ним.
— Суки! Кобылы! Смотри, старая потаскуха, если мы сейчас что-нибудь найдем, я живо вытру твои слезы! — рычал он. Потом кивнул своим людям: — Начинайте. Обыскать каждый угол в этой вонючей берлоге!
Они действовали как в бою. Атаковали по всем правилам шкафы, кровати, столы. Вспороли все подушки и матрацы. Разбросали и растоптали содержимое шкафов. Вздребезги разлетелся глиняный кувшинчик на столе, посыпались книги с полки. Маленькой статуэтке богоматери снесли голову: думали, что внутри она полая. Все прощупали, перевернули, осмотрели.
Обе женщины стояли лицом к стене, подняв руки. В спину им смотрело дуло автомата. София сдерживала слезы, но не могла сдержать дрожь, сотрясавшую ее тщедушное тело. Ракель стояла спокойная, бесстрастная. Словно все происходящее никак ее не касалось. Ее прекрасные глаза выражали равнодушие и покорность.
Наконец полковник подошел к ним, держа в руке темные очки.
— Вас, видно, предупредили, суки? Но все равно попадетесь! Не сейчас, так после… Попадетесь!
Они с грохотом направились к джипу.
Старуха еще долго не выпускала дочь из объятий, хотя давно стих шум мотора полицейской машины. Она уже не плакала, а только вздрагивала. Но вот София оторвалась от девушки и крикнула с силой, которую ей придало отчаяние:
— Твой отец, Ракель! Он еще не пришел, его нет!..
И опять забилось в рыданиях ее маленькое тело.
Торговец Мартинес, входя в свою контору, толкнул дверь, как злейшего врага. Но, войдя, хмыкнул от удовольствия: девушка уже сидела на месте.
— Здравствуйте! Раненько вы сегодня!
— Добрый день. Я всегда прихожу раньше вас, — возразила она, грациозно повернув голову, и, лукаво улыбнувшись, снова склонилась над машинкой.
Сорокапятилетний торговец провел пятерней по редким рыжеватым волосам и показал в улыбке прокуренные зубы. Потом заложил руки за спину, и, не отрывая взгляда от девушки, подошел к ней ближе. Так была лучше видна ее склоненная шея. Левая бровь его слегка подрагивала.