Егорин еще раз кашлянул и затянул песню, но его никто не поддержал. Он запел один, надтреснутым, срывающимся голосом, окруженный молчаливым презрением пленных. Певец смутился и замолчал, едва закончив первый куплет. Растерянно оглянулся:
— Ну что ж вы, ребята, давайте подпевайте…
Полковник достал из портсигара сигарету и бросил к ногам Егорина.
— Премного вам благодарен!.. Данке шон! — залебезил Егорин.
Немцы повернули к дому, а певец нагнулся за сигаретой. Кто-то пнул Егорина в зад. Он повернулся к обидчику, но тут же получил удар в ухо.
— За что вы, ребята?! Не тронь, кричать буду, — Егорин весь сжался, втянул голову в плечи и заслонил локтями лицо, ожидая ударов. Но здесь его больше не тронули.
— Это тебе, чтобы не курвился… Артист!
— Гляди, как взъершился!.. Видать, не впервой достается за такие дела…
Егорин побрел в людскую, трусливо озираясь… Ночью Егорина снова избили, накинув на голову чью-то шинель Он долго ходил с большим синяком под глазом.
Вскоре команду вернули в лагерь.
Вероятно, урок, преподанный Егорину, прошел для него даром. Через несколько дней он вызвался добровольно участвовать в экзекуции — двум военнопленным дали по двадцати пять гуммов. Егорин наносил удары старательно, явно выслуживаясь перед лагерным начальством. Он сам отсчитывал удары. После каждого взмаха резиновым шлангом на спине парня вспыхивали багровые полосы. Парень лежал на скамье, крепко стиснув зубы, и жмурился в ожидании следующего удара. Казалось, что это ожидание страшнее самого удара. А Егорин неторопливо считал:
— Двадцать два… Двадцать три… Двадцать четыре…
Бледный, с бисером пота на исхудалом лице, парень сам встал со скамьи, натянул штаны и шагнул в строй. Здесь он покачнулся, но его поддержали товарищи.
Егорин жил в том же бараке, где Николай Занин. Ночью тайный военный трибунал судил предателя. Стояла такая темень, что нельзя было разглядеть руки, поднесенной к лицу. Все сидели на нарах, а председатель и два заседателя на табуретах возле стола. В дверях дежурил патруль. Было так тихо, что даже дыхание собравшихся людей казалось слишком громким. Председательствовал Николай Занин.
— Подсудимый Алексей Егорин здесь? — из темноты спросил он.
— Здесь.
Егорин стоял перед трибуналом, и двое держали его за руки. Эти двое чувствовали, как противно, по-собачьи, дрожит всем телом подсудимый.
— Пострадавшие здесь? — снова спросил Занин.
— Лежат в четвертом бараке, не могут подняться.
— Военный трибунал будет рассматривать дело в отсутствие пострадавших, — сказал Занин. — Товарищ обвинитель, доложите суть дела.
Послышался шорох, обвинитель шагнул в темноте и негромко заговорил.
— Подсудимый Алексей Егорин, — раздался голос, — запятнал свое имя позором предательства. Он, как презренный палач, поднял руку на своего товарища. Егорин Алексей стал пособником наших злейших врагов — фашистов.
Обвинитель добавил, что Егорину уже делали предупреждение, когда он один из всей команды вызвался петь для немцев. Пусть теперь трибунал скажет свое слово.
Голос у обвинителя был с хрипотцой, обладатель его, видно, напрягал силы, чтобы его было слышно во всем бараке. Но и без этого в темноте слышался каждый шорох.
Занин спросил:
— Подсудимый, вы признаете себя виновным?
— Бросьте вы, ребята, комедию играть… Поговорили — и будя. — Егорин все еще не принимал всерьез заседания трибунала.
— Подсудимый Егорин, отвечайте трибуналу — признаете ли вы себя виновным. — Голос Занина прозвучал резко и сухо.
— Ну признаю, признаю… Не я, так другой кто стал бы бить, раз назначено… Я старался легонечко…
— Есть желающие защитить подсудимого? — Занин помолчал.
Желающих не было. Откуда-то с верхних нар послышался голос:
— Вопрос можно?
— Можно, если по существу…
— Конечно, по существу… Егорин, ты первый раз провинился перед советским народом?
— Ей-богу, ребята, впервой!.. Винюсь я перед вами! — голос у Егорина был робкий, молящий.
— А ты в Славутском лагере был? — Это спросил опять тот же голос с верхних нар.
— Как же, в Славуте был и во Владимир-Волынском был…
— А ты забыл, как в Славуте такими же делами занимался?.. У людей до сих пор твои рубцы… У, нечисть!..
— Винюся я, товарищи!.. По своему неразумению делал…
Егорин грохнулся на колени. Его снова подняли. Из разных концов барака раздались суровые голоса:
— Гусь тебе товарищ иль Гитлер!