— Живет моя отрада в высоком терему...
Стоящий возле него в очереди Ной, тут же поддержал своим красивым голосом:
— "А в терем тот высокий нет входа никому..." — дружно включились Юра, Тома и Люда.
И песня волной, как камушек, брошенный в воду, распространилась по большому помещению, пели все, только гардеробщицы бегали раздавая одежду.
Когда спели последний куплет, с лестницы, ведущей на второй этаж, раздались аплодисменты, — "Браво!!" На ней стоял дирижер хора и несколько солистов.
-'Браво!!Мы много где гастролировали, но такое слышим впервые. Песня-это душа нашего народа!
Дирижер легко сбежал с лестницы и крепко расцеловал дедулю:
— Спасибо, отец!! Живи ещё долго и будь здоров. За такую красоту проси, какую хочешь, песню, мы споем именно для тебя!!
Дед призадумался, потом просиял:
— А вот, смотри, сынок, пригласили меня в том году в Берлин, приехать на Победу. Я с внучком-вон он стоит, — дед показал на рослого молодого парня, который стоял немного в стороне, — собрался, один-то уже мало куда поехать могу. Ну и анкету там писали, вопрос вот был:
— Бывали ли вы в Берлине? — Говорю, пиши — Да!
— Как туда ездили? — второй вопрос. — И ответы: на машине, на поезде, на самолете? Говорю, пиши, Вань: На танке! Вот я к чему — а споем-ка мою, фронтовую-"Три танкиста",а?
Дирижер улыбнулся, опять расцеловал деда, что-то спросил у него, дед обстоятельно пояснил, показывая на значок гвардии. Дирижер уважительно пожал ему руку, что-то сказал одному из солистов, тот кивнул и куда-то рванул по лестнице, дирижер же громко сказал собравшимся вокруг людям:
— В знак признательности, благодарности и огромного уважения к гвардии старшине запаса,4-ой танковой бригады легендарного маршала Катукова...
— Он тогда ещё не был маршалом, а мы первые стали гвардейской армией! — заметил дед.
Дирижер кивнул и добавил:
— Для старшины Егорова Ивана Севастьяновича мы споем его любимую фронтовую песню...
Народ вокруг замер, а дирижер взмахнул рукой, и с лестницы полилось:
— На границе тучи ходят хмуро, край суровый тишиной объят, у высоких берегов Амура часовые Родины стоят...
Люди слушали молча, только снимали на телефоны и камеры такой необычный финал концерта. Ветеран Егоров тоже вдохновенно пел, а многие женщины вытирали слезы. После песни был восторженный рев, деду солисты подарили огромный букет и несколько дисков с записями их песен.
— Ух, Ванька, вот это ты меня, внук, уважил!
А на следующий день в интернете выложили видео с таким необычным "послеконцертием".
Тома не скрывала слез, Ной тоже прослезился, равнодушных среди тысячи зрителей точно не было.
А Юрка во время песни бережно и крепко обнимал свою Люсеньку, которая, не отрываясь, снимала все на телефон. Дома уже Стасовы смотрели это видео и тоже были тронуты до глубины души.
ГЛАВА 12
Иван Вячеславович замучился с баб Галей — она ревновала его к бабе Пане не по-детски. Ванька осерчал:
— Знаешь чего, я к тебе больше не приеду!
— Как?
— Молча!! Ты хуже меня — ладно, я маленький был, больной, папку от себя боялся отпускать, боялся один оставаться, когда эта гадость начиналась, а ты-то? Вроде лет уже не как мне, а... кароч, не поеду я к тебе. Чё мне там делать? Ваши разговоры з кумою слушать и скучать по Рэйке?
— Ванечка... - растерялась боевая бабуля. — Я жеж без тебе...
— Во и побудешь без мене, не фиг обижать слабых! Ты чё, совсем не видишь, что она, — он кивнул в сторону комнаты, где чего-то делала баб Паня, — и так обиженная? Эту, — он скривился, — стервозу всю жизнь облизывала, а она к ней в больницу тапочки только в день выписки принесла! Меня вон совсем не видела, ты чё думаешь, она бы в стороне осталась, когда я болел? Я эти тапки, сорок пятого размера всегда буду помнить. Ты бы видела её тогда, она же вся убитая была, это ща она при мне помолодела, ты, баба Галя, совсем... как бы тебе сказать-то... ну, одурела... Я тебе конкретно говорю — вы мне обе нужны, я вот к каждой по своему отношусь, но ведь мне без вас совсем никак. Кароче, или ты включаешь мозги — или я к тебе не приеду.
— Ванечка, — засуетилась бабка.
— Я четырнадцать лет Ванечка. Не фиг мне тут склоки разводить!
— От, Дериземля высратая, весь у деда!
— А чё тогда пыль поднимаешь, если я у деда? Баб Пань, иди-ка сюда! — усадил их за стол, налил в маленькие стопочки по половинке баб Галиной вишневки домашней, достал какую-то нарезку и сурово приказал: — Пейте. Миритесь, и чтоб я больше не слышал!
— Вань, но мне много, — заикнулась было баба Паня!