В домике, со стенами, обшитыми светлыми досками, было светло и уютно: большая комната с обложенным красивыми камнями камином в углу, огромные окна на противоположных стенах домика, светлая бежево- коричневатая расцветка диванов и кресел удивительно сочеталась с покрытыми лаком досками стен. Несколько удобных кресел, два дивана, поставленных перпендикулярно, столик с красивой вазочкой. А в противоположном углу три полки, занятые кубками и медалями.
— Юра? Это все твои награды? — изумленно спросила Люда.
— Да, тут начиная с тринадцатилетнего возраста. Надеюсь, малыши подрастут, проявят интерес.
— Да ты Ваньке это покажи, он же два дня будет тут ходить, смотреть и пытать, какая и за что.
— А можно по лестнице? — увидела Люда в углу спиральную лестницу.
— Конечно, в мансарде, моя, наша спальня.
— Нет, пойдем закат смотреть! — смутилась Люда.
— Купальник одевай.
Юрка вышел в боковушку, повозился там, вынес махровые халаты, полотенца, шлепанцы.
— Ох, какая ты у меня, как старинная статуэточка из фарфора — хрупкая и невесомая!! Держи! — он всунул ей в руки халаты-полотенца и, подхватив Люду на руки, зашагал к озерцу.
— Юр, я же тяжелая!
Юра только усмехнулся — отпустил у самой кромки воды.
— Пошли, — он протянул ей руку, — вода здесь теплая, и дно я сам лично засыпал песком.
Люда с восторгом входила в цветную от заката воду.
— Как красиво!
Долго плавали рядом, потом как-то случайно коснувшись друг друга руками в воде, замерли... Юрка, подняв совсем невесомую в воде Люду, рывком переместился на неглубокое место, крышу снесло мгновенно у обоих. Они исступленно целовались, как будто боясь, что вот не хватит времени. Слова стали совсем не нужны, за них говорили глаза и руки. Люда замирала от нежности, светившейся в глазах Антонова, точно так же брала и отдавала всю себя вот этому, такому жесткому в обычной жизни и такому нежному и обожающему, интуитивно догадывающемуся сейчас, что ей нужно, ставшему ей необходимым — мужчине. Свидетелями их безумства в воде стал только молоденький, едва народившийся месяц в небе, да одинокая ночная пичужка, цвикающая поблизости.
Антонов вынес её на берег, нежно вытер полотенцем, закутал по макушку в большой мужской халат:
— Прости, женских не водится! — сел в плетеное кресло, посадил Люду на колени и сказал: — Вот, хочу подарить тебе это... Сейчас, подожди немного, вода успокоится.
Люда обняв его за шею, пригрелась и начала задремывать в таких уютных руках. Он молчал, только потихоньку касался губами её щеки и виска. Потом встал.
— Смотри, сонюшка, вот это я и хотел тебе подарить!
На неподвижной воде отражался месяц и пара самых ярких звезд, казалось, они с любопытством заглядывают в воду.
— Юра, бесподобно! Таких подарков точно ни у кого нет! Спасибо, прекрасный мой мужчина!
— Как ты меня назвала?
— Прекрасный мой мужчина! — повторила Люда.
Юрка широкими шагами заторопился в дом, шустро поднялся по лестнице в спальню, а вот до кровати дойти им было не суждено, так и уснули, под утро, на расстеленной на полу медвежьей шкуре. Юра успел ещё укрыть свою самую-самую Люсеньку подвернувшимся под руку халатом, и оба — отрубились.
Спал Антонов недолго, резко как-то проснулся, а потом, вслушиваясь в ровное мерное дыхание спящей на его плече Люсеньки, счастливо зажмурился. Лежал, стараясь не шевелиться, впитывая её дыхание, замирая от восторга и осознавая наконец-то осуществившуюся самую главную мечту последних месяцев — его единственная женщина, которую оказывается он так долго ждал — вот она, рядом.
Люда перевернулась на другой бок, он осторожно встал, стянул с кровати теплый плед, накрыл её. Долго любовался на растрепанную с опухшими от их безумств, губами, такую хрупкую, и в то же время сильную, его Люсеньку, и душу до краев заполняла такая нежность, о наличии какой он и не подозревал у себя раньше, до Люсеньки и малышей.
Ещё полюбовался на неё и, вздохнув, пошел на кухню, приготовил завтрак, сожалея, что надо будить свою женщину и уезжать — Дериземли приедут к обеду.
Пошел в комнату — Люсенька в большом халате, выглядевшая ещё тоньше, осторожно спускалась по лестнице.
Он ловко ссадил её к себе на руки.
— Юра, отпусти, я вся такая растрепанная, неумытая
— Самая вкусная и красивая! — он с сожалением отпустил её. — Ладно, до вечера придется потерпеть. Кто бы знал, как сложно!
Ванька всю дорогу гудел в ухо напряженной баб Пане.
— Не волнуйся, теть Люда прекрасно знает, что ты совсем не при чем. Я вот больше за Рэйку переживаю, но она вроде спокойно с Ивановной осталась. Завтра приеду — подлизываться стану.