Светка горько усмехнулась про себя — эти бы блюда да немного, на полгода раньше. Сейчас же ей было абсолютно все равно... Сидели часа два с половиной, Светка подыгрывала Ашотику, делая вид, что захмелела.
— Ну, что, Светик, поехали, у меня ещё пара дел осталась??
— Да, конечно!
Светка сняла сумочку и беспечно помахивая ей пошла на выход. Вот так и поехали, неспешно, Ашотик посматривал на начавшую прикрывать глаза Светку, явно радуясь, что все идет по плану, а она готовилась, крепко держа в руках твердый ремешок сумочки.
Ашотик прибавил скорость, значит, поворот близко, она приготовилась, и её реакция была мгновенной, уже въезжая в поворот, Ашотик с удивлением почувствовал, как его шею что-то сдавило.
— Что ты, сука, дела... - успел прохрипеть он, а Светка тянула и тянула ремешок на себя... Машина на большой скорости слетела в овраг, уже переворачиваясь в ней, Светка облегченно вздохнула:
— Получилось!
Потом была одна сплошная боль, какие-то люди, какие-то врачи, она прекрасно слышала:
— Безнадежно! — прохрипела:
— Матери сообщите, я её жду...
Периодически проваливаясь в черную яму, на немного всплывала из неё и ждала, ох как она ждала мать..
Открыв в очередной раз глаза, увидела мать и Славку, с жалостью смотревшего на неё. Успела прохрипеть слова, которые так долго не давались ей, и захрипев, провалилась в черноту, из который всплыть больше не удалось.
Похоронили Светку, Прасковья осталась пока дома, до девяти дней. Слава очень просил соседку не оставлять убитую Сергеевну одну, его ждала работа, беременная жена, и он совсем не представлял, как воспримет все Ванька. Несмотря на внешнюю задиристость и развязность, он мог повести себя непредсказуемо.
А Прасковье соседка принесла пару писем, болтавшихся в ящике.
— Пань, тут тебе два письма.
Сергеевна как-то не обратила внимания, а поздно вечером, слоняясь по квартире, наткнулась на них, повертела — оба конверта подписаны Светкой. Открыла — в первом лежала её пенсионная карточка.
— Чудно, зачем она карточку мою брала?
А во втором было коротенькое письмо:
— Мам, может так случиться, что я не успею с тобой поговорить, пишу на всякий пожарный. На твоей карточке будут неплохие деньги, это плата за мою болячку с нехороших людей. Не бойся, никто тебя не тронет, про тебя даже не вспомнят. Деньги эти, скорее всего, ты переведешь на внука своего, и это будет правильно, я слишком много задолжала ему и Славе, пусть это будет небольшой платой за мою дурь и жестокость.
Славе скажешь, что искренне сожалею обо всем, а у Ивана просить прощения — бесполезно, я ему никто — тетка прохожая. Ты сильно не плачь по мне, я выбрала наиболее приемлемый вариант, рада, что оба Дериземли рядом с тобой! Ну, вот и все, если сможешь, прости свою непутевую дочку.
И ниже, торопливо дописано:
— Мам, я, оказывается, тебя по-своему люблю.
Иван как-то притих, стал задумчивым, а в разговоре с отцом сказал:
— Жалко! Баб Паня теперь совсем загорюет, пап, у неё же сердце совсем больное? И ту, которая биологическая, тоже жалко — ведь не старая. Но бабулю жальчее!!
И все эти дни ребенок названивал своей баб Пане постоянно, дотошно выспрашивал, ела ли она и:
— Что конкретно — знаю я тебя, небось, только один раз в день и ешь??
Как её сердце?
Волновался так, что уже наоборот, баб Паня его успокаивала:
— Вань, не волнуйся, скоро приеду.
Он так ждал её, никому не признавался, что весь изволновался и скучал...
А когда зашел в подъезд после уроков и учуял запах своих любимых драников, понесся по лестнице вверх, перескакивая через две ступеньки.
Ворвался в квартиру, бросил рюкзак, скинул свои лыжи — как назвала его кроссовки сорок шестого размера баб Паня, бросил комом куртку и шапку, что было необычно для аккуратиста-внука, и, влетев на кухню, молчком облапил свою маленькую, враз ставшую ещё худее и меньше, бабулю, замер, ничего не говоря.
Бабуля крепко прижалась к своему смешному-грубоватому, но такому родному внуку, так и стояли молча, первой отмерла баб Паня.
— Ванечка, драники сгорят.
— Ух, баб!! Как мне без тебя совсем фигово было, точно — без тебя никак! Не, не в плане еды, она, конечно, тоже главное, но не самое. А вот без тебя так как-то... ну, вот, как на улице сейчас — сыро и уныло. Не, баб, я тебя больше недели от себя отпускать не могу. Даже спал плохо!
— Ну вот, — внимательно осмотрел её и забурчал, — так и знал, одни глаза остались. Баб, я это, ну... сочувствую тебе, баб, ты не болей, а? Мне без тебя на самом деле не в жилу, да и это... я вроде привык, что Ванечкой вот зовешь, приятно же!!