— Э-э-э, тебе всего-то семьдесят четыре, успеется, годам к восьмидесяти, может, и станешь пра, я, может, такую, как теть Люда, ищу!!
А бабуля разулыбалась.
— Посмотрим! Вон, Родя, на четыре года и старше, а двух деток имеет!
Ванька фыркнул:
— Ну, там же любовь неземная приключилась!
На кухню вошел папка:
— Уже секретничаете?
— А то! Полгода так не сидел, ох, папка, соскучился я по вам всем. Мы с тобой, как два брошенных пёсика когда-то были, а ща, погляди — многосемейные совсем.
Папка ухмыльнулся:
— А кто просил сестричку и братика? Вот и пожалста! Мы с тобой, Вань, счастливые пёсики — все заимели, благодаря твоему нюху.
Люда вела неспешный разговор с Тасей.
— Тась, ну, может, ты себе внушила про Ваньку? Может, пора перестать про него думать, вон какие славные парнишки у вас в секции?
— Мам, они хорошие, надежные — точно, но Ванька — он такой один, я сколько себя помню, он всегда рядом, вроде вредничает, вопит, ехидничает, а ведь всегда поможет, пожалеет, посмешит. Мам, когда он рядом, все вон ярче становится! Я пыталась, пока его не было эти полгода, всякую муру про него думать, даже вот, что женится и привезет оттуда кого. Ребята, они... мам, я даже с Лешкой целоваться пыталась... - увидев изумленное лицо Люды, поспешно добавила, — не, не, фууу, потом полчаса губы отмывала, брр. А Ванька... вот приобнимет по-свойски, я как воск плавлюсь, ну я сама не рада такому, привязке этой! Но это где-то на уровне подсознания, что ли — идет такое четкое понимание, что именно он — мой!
— Знаешь, дочь, Ванька, он всегда как-то определял, кто кому нужен, вот и про нашего папку он намного раньше меня понял, что именно он мне нужен, свою мам Любу под лестницей нашел, а вот с тобой — никак не поймет, странно даже.
На что её четырнадцатилетняя дочка усмехнулась:
— Да он просто не хочет об этом даже думать, малявка я для него.
И мстительно добавила:
— Ладно, пусть пока погуляет, покочевряжится. Всё-ё-ё припомню!
Обновление
Помня, через что прошел сам, Ванька совсем не торопился жениться, а уж тем более — родить. Одна теть Люда больше всех знала, как он боится, что ребенку может передаться его болячка. Понимал умом, что не все женщины, как его биологическая... тетка — даже по прошествии стольких лет, он все равно никогда не мог произнести в отношении её казалось бы простые слова — 'биологическая мать', - а сердцем... сердцем помнил, что возле него не было теплых и необходимых рук. Став взрослым, он четко осознал, что папка — да, папка должен быть рядом, но ближе все-таки и нужнее всех возле ребенка, даже и не больного, должна быть мать.
Как он радовался за папку, себя и своих мелких — мам Люба, тоже не особо видевшая ласку от матери, всех троих — его, Манюню и особенно Василька, даже не любила — просто жила ими: их проблемами, заботами, болячками, радостями и горестями.
Девушки у Ваньки были, с одной он даже попытался жить некоторое время.
— Не, баб, она неплохая, но не то, букетный период, он был замечательный, потом как-то уныло стало! Я, ты сама знаешь, не любитель гусарить, но чё-то пошло не так, какие-то обижалки, ревность, задержусь на работе — а ты сама знаешь — если идейка зародилась, Ваня твой от компа не отлипнет, пока до ума не доведет! Так вот, приду, а там надуется и не разговаривает, а мне оно надо? Ладно бы, действительно, шлялся где, ну, кароч — не готов я!
— Да уж, знаю, глухой и слепой тогда ребенок становится!
— Во, баб, я бы вот на такой как ты вмиг женился! Не, я, наверное, как наш песенный друг — Шляпа, не создан для семейной жизни. А чё? Мне и дома не хило — все любят. Да, мелкий? — спросил он Ваську, который, пыхтя, цеплялся за его одежду и, как маленькая обезьянка, лез к его лицу.
— Да, Ваня, покатай!
Ваня сажал своего малыша на плечи и носился с ним по двору, к огромной радости и восторгу братика.
— Вань, наговариваешь ты на себя, просто не нашел ещё ты свою мам-Любу.
— Ой, баб, под все лестницы заглядываю — ни фига. Ладно, подожду, что из мелкой Антоновой вылупится. Может, и правда — судьба моя? Там мне ревновать придется — она же не в теть Люду, в баб Клаву вся.
Антонов, ставший таким спокойным — как-то незаметно растворился жесткий тот мужик в своей большой семье, — частенько говорил своему Леньке:
— Удачно я тогда в бордель поехал! Морду набили, но счастье свое нашел!
Лёнька, прищурившись, как-то спросил: