— Вы с ним одинаковые, он тоже тебя с кем-то делить не станет, вон, как на наши телячьи нежности косится.
— Не, тут ты не права. Он наоборот рад, что я теперь самый лучший внучек стал. Баб, я чё-то не наелся. Может, сырничков или запеканки замастыришь??
— Ванька, ты и правда проглот стал!
— Расту же, вон Славке по макушку уже, а в нем метр восемьдесят, я на твоих харчах его, пожалуй, перерасту, как думаешь?
Ванька никому не говорил, а вот любил он всякую всячину и ерунду с баб Паней перетирать за жизнь. Она не папка, весь его бред могла слушать бесконечно, а Ванька незаметно для себя привык — и болтать, и чего вкусненького уцепить, хорошо!
Папка тоже по вечрам полюбил на кухне сидеть, да и баба Паня стала совсем другой. Ванька нет-нет да вспоминал её ту, зашуганную, в больнице, в дебильных тапках.
— Не, хорошо, баб, что ты у меня, у нас — теперь есть!!
Он скучал, если она уезжала на пару дней — проверить, что и как в квартире, бурчал по её приезду:
— Ну, отвела душу? Сделала генеральную уборку? Намыла, начистила? Да ладно, а то я не вижу — вон, вся уставшая приехала.
Бабуля целовала его положенный раз и радостно улыбалась:
— Вань, как месяц без вас была!!
Иван Вячеславович сам выбирал игрушки для теть Людиных малышков, всем остальным набрал сувениров-магнитиков с годом петуха. Баб Пане выбрал теплый халат, попросив папку добавить, ему немного не хватало его скопленных денег. Папка захотел с ним пойти, посмотреть, что за халат Ванька выбрал, одобрительно хмыкнул, и пошли они в другой отдел, там вместе присмотрели теплую вязаную кофту для неё — радовать, так радовать.
Ванька перед отъездом втихую положил пакет с их подарками под елочку:
— Баб, ты, это, слово мне дай?
— Какое, Ванечка, тебе слово давать?
— Честное, после двенадцати погляди под елочкой, может, дед Мороз тебе чего припас?
— Сдается мне, дед Мороз и к вам с папой придет! — хитренько улыбнулась бабуля.
— Ладно, приедем — увидим.
Ванька с огромным удовольствием носился по двору Стасовых, валялся с мелкими в снегу, ловил восторженных, визжащих малышей с горки, возил их на санках, умудрился даже на Рэе прокатиться. С собакиным, к слову сказать, обнимался долго. У Старостиных ревниво приглядывался к их Рэксу, сделал вывод:
— Дядь Ром, моя Рэечка поизящнее будет, и посерьезнее, ваш немного дурной.
— Вань, ты постарше и один с ней, а у нас все трое его тискают, вот он и дурит немного.
Новый год встретили шумно, к двум часам заявились все опоздавшие, чего-то потусовались и по случаю небольшого морозца рванули все на площадь к главной елочке, где было как всегда — шумно, весело, празднично. Взрослые, совсем как детишки, взявшись за руки, водили хороводы, распевая: "В лесу родилась елочка!", а Ванька, пробурчав папке:
— Отстой! — решил скатиться с большой деревянной горки, на которой было полным-полно народу. Папка кивнул, крикнув, чтоб недолго, и Ванька, насвистывая как заправский разбойник, несколько раз скатился на картонке. Собрался опять залезать наверх и краем глаза увидел в самом углу, под лестницей какую-то съежившуюся фигурку.
— Непорядок, Новый год же!!
Полез туда, увидел, что плачет навзрыд тетка какая-то.
Полез под шапку, почесал макушку:
— И чё говорить в таких случаях?
А потом вспомнил... Когда он сильно болел, папка всегда брал его на руки, ходил по комнате и бодренько говорил:
— И чего ноем? У других вон хуже бывает!
Вот Ванька и брякнул:
— И чего ноем, хуже бывает, праздник же!! Тетка дернулась и обернулась, такая не старая, даже помоложе теть Люды будет, ничё, симпатичная, только зареванная вся. Ванька полез в карман, вытащил наглаженный бабулей платок, протянул все-таки девушке, лет двадцати с чем-то..
— На, вытрись, краска твоя потекла, как зебра прямо.
— Спасибо! Ты кто?
— Я? Иван Вячеславович. А ты?
— А почему ты мне тычешь?
— Ой, да ладно, буду я политесы разводить, ещё скажи, каблуками прищелкнуть и к ручке приложиться надо?
Девушка улыбнулась:
— Смешной ты!
Вытерлась платком и вздохнула как-то горько.
— И чего вздыхаем? Руки-ноги на месте, шевелятся, тогда и ныть нечего.
— Много ты понимаешь.
— Уж побольше некоторых.
— Мамке своей так отвечай.
— Я бы ответил, да не водится у меня мамки-то. Скажи, как тебя хоть зовут, а то вот базарим не по-честному.
— Люба. А мама твоя, она что..?
— Не, не померла. Просто её не было, ну, почти никогда.