И вот теперь крестьянский сын в чине генерала ведет целое воинство на штурм рейхстага. В его биографии — суть и мудрость нашего советского времени.
Когда мы вошли к нему, он сказал:
— Сейчас приведут «ростокского морячка» из отряда, который адмирал Дениц направил Гитлеру для спасения рейхстага. Вчера этот отряд спустился с парашютами в парке Тиргартен, близ имперской канцелярии…
Батальон был составлен из отчаянных моряков, фанатично преданных фюреру. Но тот, кого мы увидели, не был похож на фанатика. Он все время плакал, проклинал Гитлера и Деница, умолял о пощаде…
Невольно вспомнился эпизод, происшедший в городе Ландсберге. Назначенный комендантом кубанский казак подполковник Ковтюх издал там приказ: «Немедленно явиться членам национал-социалистической партии, имея на руках партийные билеты». В Ландсберге было 200 нацистов, из них в точно назначенный час пришли 199 и хором объяснили, что двухсотый болен и явиться не может. Помнится мне, как Ковтюх, рассматривая их коричневые книжонки, усмехнулся: «Хороша же эта партия, которая сдается оптом!», и, обращаясь ко мне, спросил:
— Как думаешь, майор, сколько бы коммунистов явилось по приказу немецкого коменданта? — И рассмеялся так заразительно, что все мы, присутствовавшие в комнате, тоже засмеялись…
Начался допрос пленного гитлеровца. Высокий, широкоплечий, в офицерском мундире, небритый, с красными испуганными глазами, он все время поглядывает на переводчика, словно прося его передать, что он не верил и не верит Гитлеру и готов на все, лишь бы ему сохранили жизнь. Генерал смотрел на него с нескрываемым презрением.
— Когда вы оказались у имперской канцелярии?
— Вчера в 12 часов дня.
— Что было дальше?
Пленный опускает глаза…
— Нам сказали, что моряков примет Гитлер и даст напутствие. Еще в Ростоке обещали, что мы будем охранять фюрера и имперскую канцелярию, о рейхстаге же не было и речи… Но нас выстроили во дворе имперской канцелярии, которая обстреливалась из орудий. Нужно сказать, что в Ростоке мы жили спокойно. — Пленный замолчал.
— А Гитлер с вами беседовал?
— Нет. Из бункера к нам поднялся генерал Монке и передал нам приказ фюрера умереть, но не отдать рейхстага.
— Ну, а дальше?
— Нас провели через Бранденбургские ворота, через Кенигсплатц, и тут у моста Мольтке я поднял руки…
— Знаете ли вы о числе войск, охраняющих рейхстаг?
— Нет, нам говорили, в Берлин должна прийти армия генерала Венка.
— Не придет, — усмехнулся генерал. — А что вы видели на Кенигсплатце?
— Рейхстаг укреплен. На площади много пушек, у здания — танки, зенитные батареи…
Но это мы знали и без него. Кругом все ощетинилось, вооружено до зубов и в предсмертном оцепенении ждало схватки.
Немца увели. Тут же раздался звонок, и повеселевший генерал сказал нам:
— Тюрьма Моабит взята!.. Хорошо!
…С утра батальон Неустроева был повернут на север, на тюрьму Моабит. Туда же направили и батальон А. Блохина, а одна рота пошла в обход через улицу Ратеновер.
Окруженная тюрьма сопротивлялась отчаянно. Успех сражения решили действия батальона А. Блохина.
Танк, подавив крупнокалиберный пулемет, протаранил массивные чугунные ворота тюрьмы. Это помогло ворваться пехоте 525-го полка дивизии А. Негоды.
Один из участников штурма рассказывал нам:
— Первое, что мы увидели, — красные лоскутки, которыми через решетки окон размахивали узники. Откуда они их взяли?..
Охрана тюрьмы быстро сдалась. Пехотинцы и саперы бросились в корпуса, сбивали камерные запоры, освобождали узников. Их были тысячи. Среди них много пленных солдат английской и американской армий. Можно представить радость освобожденных, которых чудом не успели уничтожить. Части вернулись на Альт-Моабит и с боями пробивались к мосту Мольтке — ближайшему пути на Кенигсплатц. Однако сильный огонь заставил приостановить наступление.
— Нет, нет, — кричал до хрипоты комбат Неустроев, — отходить нельзя, держитесь за дома. Улицы справа занимают мочаловцы, немцы там не пройдут… Держитесь!
На лбу его появилась испарина, заросшее лицо было утомлено, глаза покраснели от бессонницы. Три дня и три ночи Неустроев, как он говорил, «спал на ходу». Три дня и три ночи, то утихая, то вновь вскипая огнем пушек и автоматов, шел бой батальона с эсэсовской дивизией. И теперь, когда одна из его рот — рота Панкратова — вклинилась во вражескую оборону и острие ее было направлено на мост Мольтке, гитлеровцы открыли огонь из дивизиона тяжелых пушек в районе Кенигсплатца — тех самых, о которых говорил пленный моряк.