— Заходите — буду раздавать часы!
Вскоре в кабинете Гиммлера собралось несколько десятков солдат. Берест вынимал белые коробки, в которых лежали наручные часы с черным циферблатом и фосфорическими стрелками, и раздавал солдатам. Они подолгу рассматривали их и клали в широкие карманы брюк, где у многих находились гранаты. А Берест вошел в роль и, выдавая подарки, присказывал: «Заводите, пусть идут по нашему, московскому времени».
— А как? — спросил солдат.
— Они живут на два часа позже… Понял?
Здание сотрясалось от ударов орудий. Приближался вечер. В комнатах, без того темных, сгущались тени, отчетливо были видны огоньки цигарок.
На первом этаже готовились к бою саперы. В комнатах дымно, дышать трудно. Несмотря на грохот орудий и стрельбу на верхних этажах, боец Н. Заруба, надев противогаз, спит, пристроившись на ящиках.
— Железные нервы, — говорит кто-то, — спит под «артиллерийскую колыбельную»…
Вокруг капитана А. Лебедева собралась группа солдат. Они рассматривали немецкую карту Кенигсплатца, захваченную у пленного офицера на том берегу Шпрее. Но никто не знает немецкого языка и не может прочесть наименование улиц, парков, зданий.
Ефрейтор Рыченков вдруг воскликнул:
— Товарищ капитан, у нас же в подвале какой-то штатский господин сидит…
— Давай его сюда!
Через несколько минут к капитану подвели высокого пожилого сутулого немца в сером клетчатом пиджаке, белой рубашке с черной «бабочкой». Его вид вызывает сдержанный смех. Пугливо озираясь, немец подходит к Лебедеву и разглядывает карту. Все смолкли.
— Этот квадрат, обозначенный под № 104, есть министерство внутренних дел, — говорит немец и пальцем тычет в пол и стены.
— Ребята! Мы в «доме Гиммлера»… Это точно, — крикнул кто-то.
— А это, — продолжал немец, — под № 105 есть рейхстаг, он его назвал «Рихтиг»…
Все бросились к окну, но сквозь серую пелену дыма едва-едва рисовались контуры германского парламента.
Немец оказался офицером. Он спрятался в одной из комнат министерства и успел переодеться в штатское платье. Но форму спрятать не успел.
В эти часы 525-й полк дивизии А. Негоды действовал на южной набережной Шпрее, врывался в дома, находящиеся между швейцарским посольством и рейхстагом.
К вечеру его взводы вышли на Альтзенштрассе. В этот момент они были ближе всех к рейхстагу.
Одновременно шли бои западнее моста Мольтке, где гитлеровцы пытались прорваться через другой мост, и восточнее, в районе швейцарского посольства.
Шатилов видел, что взятие здания затягивается, выходит за рамки его планов. Но полк Плеходанова он берег для штурма рейхстага. Не решался ввести его в бой даже после очень тревожных донесений. Наконец швейцарское посольство целиком было занято полками 171-й дивизии А. Негоды, и главной их заботой стало отражение вражеских контратак. И вот момент настал: комдив решился, и батальоны плеходановского полка перешли мост Мольтке и под сильным огнем из Тиргартена ворвались в «дом Гиммлера». По существу, именно эта акция окончательно решила судьбу красно-бурой громадины.
Допоздна я сидел на командном пункте корпуса на Перлегербергштрассе в ожидании генерала С. Переверткина. Чтобы скоротать время, сели с Мирошниченко за шахматную доску. Игра не клеилась, к тому же мы больше прислушивались к снарядам, которые рвались где-то неподалеку, чем наблюдали за поведением своих королей и слонов. Гриша долго раздумывал над доской, и я ему нетерпеливо напоминал: «Твой ход». В это время где-то рядом трахнул снаряд, доска подпрыгнула, короли и пешки полетели на пол. Гриша сказал:
— То был не наш ход, надо пойти подальше убрать машину, — и вышел на улицу.
Я поднялся к начальнику штаба корпуса Александру Ивановичу Летунову, который много раз снабжал нас информацией, но «в рамках законов о военной тайне». Он, в ожидании комкора, прогуливался по комнате, время от времени поглядывая в разбитое окно, где в темноте сверкали сполохи боя. Это был человек выше среднего роста, с хорошей выправкой. Карие его глаза под густыми бровями смотрели на меня, словно хотели спросить: «Ну, и что еще вам нужно?» Но он вполне вежливо и даже добродушно сказал: «Сегодня вы генерала не дождетесь, ехали бы спать». Я согласился и все же спросил: «Ничего нового?»