— Выходи, бандюга!..
— Бросай оружие и выходи!.. Гад!
— Пристрелим, как собаку!
Я вышел из-за печи и направился к выходу. Как только переступил порог — два дюжих полицая набросились на меня, заломили руки за спину и связали веревкой. Ко мне важно приближались старший полицейский и… священник.
— Он и есть, — обрадованно удостоверил последний. — Я за ним следил… Только он зашел в дом я и побежал предупредить вас, господин начальник!
Я мог ожидать чего угодно, но только не этой встречи. Ошеломленный ею больше, чем самим арестом, я только процедил сквозь зубы:
— Будь же ты проклят, Иуда!
Вскоре из дома вышли два полицая, производившие обыск. Передний на вытянутых руках нес мою сумку и стеганку.
— Вот все, что нашли, господин начальник, — доложил он.
Процессия двинулась вдоль улицы. Впереди шел я в сопровождении двух полицаев, державших меня за руки. За нами следовала остальная свита. Кое-где на нас смотрели стоявшие у калиток или во дворах женщины и дети. Одна старушка, пропалывавшая картофель, завидев шествие, оставила на земле мотыгу, выпрямилась, перекрестилась и долго грустно смотрела на меня.
У одного дома я заметил еще молодую женщину и Машу. Я прошел мимо, не подав виду, что знаю девочку.
Немецкая комендатура находилась на противоположном конце деревни, растянувшейся по одной улице. Мы прибыли туда уже на закате солнца. У входа в дом, обнесенный изгородью из березовых жердочек, на длинном шесте обвисало в вечерней тишине знамя со свастикой. Против него стоял на посту полицай.
Немного поодаль виднелся дом поменьше, занимаемый, наверное, полицаями. Двое из них в нижних рубахах сидели за столом, сколоченным из неструганых досок, и играли в шашки. При нашем появлении они лениво повернули головы, бегло осмотрели меня и снова уткнулись в доску.
Старший полицай, оправив гимнастерку, молодцевато взбежал по ступенькам и скрылся за дверью. Он появился уже в сопровождении переводчика, который жестом приказал ввести меня в дом. В коридоре мне развязали руки и втолкнули в комнату, где под портретом фюрера важно восседал молоденький лейтенант.
Начался допрос.
На мое счастье, переводчик попался, наверное, из немцев Поволжья. Он хорошо говорил по-русски и не искажал мои показания.
Уже в пути я решил, что буду отстаивать версию, начатую еще у священника. Так я и поступил, делая упор на то, что я — больной и что наша семья подвергалась преследованиям со стороны советской власти.
В то время при многих немецких частях работали пленные, и в моих словах не было ничего неправдоподобного. Немецкая сумка, котелок и таблетки против малярии подтверждали сказанное мною. Меня даже ни разу не ударили. Только в первые минуты лейтенант покричал для острастки — и все.
Из разговора офицера с переводчиком я понял, что моя участь решится, когда приедет майор. Пока что, к большому моему удивлению, мне возвратили мои пожитки и отвели в картофельный подвал.
Неожиданно мягкий допрос настроил меня оптимистически. Зарывшись в солому, я скоро уснул. Проснулся среди ночи и сразу представилась мне вся сложность моего положения. На минуту я даже подумал: не сон ли это? Так долго я мечтал о свободе, и так быстро и глупо она кончилась…
Я не мог простить себе своего легкомыслия. Как мог я надеяться, что найду у священника приют?.. Он, может, столько настрадался по тюрьмам и лагерям, что теперь мстит каждому, кого считает партизаном?.. Единственным извинением этой оплошности могла служить только малярия. Будь я здоров — вряд ли поступил бы я так беспечно, улегшись отдыхать в пустом доме.
Мысленно я ругал нашу распроклятую систему, при которой карта крупного масштаба была настоящим сокровищем. В нашей части подробную карту района боевых действий имел только комбат. А ротные и, тем более, взводные командиры пользовались схемами. Трофейные немецкие карты считались более точно составленными.
Как и в орловской тюрьме пришла на ум песня:
«Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный на воле орел молодой…»
«Темница» моя сухая. Пахнет немного плесенью и мышами. А решетки нет. Нет и орла. Вместо него в треугольном просвете я вижу только силуэт полицая. Он прохаживается взад и вперед с карабином на плече. Когда поворачивается — видны его ноги в сапогах, потом часть туловища и, наконец, в вершине треугольника появляется голова.
Я, наверное, задремал немного. Когда снова открыл глаза, на дворе было уже светло. Теперь я хорошо различал лицо полицая: упитанное, с заплывшими глазами. Волосы, выбивающиеся из-под пилотки, светло-каштановые, гладкие. На узком лбу — поперечные морщины. Иногда он наклоняется, заглядывает в подвал и снова прохаживается.