Брат мой — страстный охотник — ловил петлями зайцев, стрелял куропаток, тетеревов, диких уток. Мы с отцом занимались рыбной ловлей. Излишки рыбы сушили в печке и вялили. Хотя в предыдущем приходе нас обобрали до нитки, жизнь понемногу налаживалась. На проданные братом заячьи и лисьи шкурки мы купили козу с козлятами. Это доброе животное, кроме молока, давало нам еще и пух, из которого мать вязала кружевные шали для городской аристократии.
Наши финансовые дела так пошли в гору, что мы купили даже корову.
Но это был апогей изобилия. На пороге уже стоял страшный тридцать седьмой год… Его девятый вал не миновал и нашу семью.
Однажды ночью «органы» забрали отца.
В соседнем совхозе, где после долгого перерыва я учился, за найденное в моих тетрадях стихотворение, в котором я не совсем лестно отзывался об «отце народов», меня исключили из школы. И вечером те же «органы» прибыли на квартиру, чтобы арестовать меня. Они прошляпили… Ночью нужно было приезжать. А в сумерках я заметил политотдельскую машину и убежал в лес. Трое суток жил в заброшенном шалаше, питался ягодами шиповника, сухой черемухой. На четвертые сутки пробрался ночью к одному человеку в другом русском хуторе, выпросил у него кое-что из одежды, немного денег и отправился в Сибирь к дальним родственникам.
Вскоре мать и брат, продав за бесценок домишко, переехали в город на новостройку. В большом людском скоплении «органы» потеряли наш след. Переждав некоторое время, я тоже вернулся домой. Правда, дома у нас снова не было. Мать с братом купили полуразвалившуюся землянку. Втроем мы её отремонтировали и, как после стихийного бедствия, вновь стали налаживать наше житье-бытье.
Отец промучился на каторге недолго.
…Где-то на севере, на одном из островов ГУЛага, за отказ от работы в праздник «начальник» ударил его кулаком в лицо. Потомок казаков, он не стерпел обиды и крикнул: «Вы — слуги сатанинской власти! Будьте вы прокляты!»
Его тут же отвели в сторону и застрелили. В назидание другим.
Я часто спрашиваю себя: что это? Сила духа или отчаянье? А если бы все поступали так, — смогла бы власть тьмы заставить трудиться своих рабов?
В тот год я поступил в пединститут. Пришлось много работать, чтобы быть на хорошем счету. Кроме учебы нужно было выполнять разные общественные нагрузки. В военкомате зачислили меня в рабочий батальон. Отсрочку дали по ходатайству директора до окончания высшего образования.
А тут началась война. Мобилизовали и меня, и бросили нашу часть на защиту столицы.
Подытоживая в трудный момент жизни пройденный путь, я с некоторой радостью сознавал, что прошел его, по возможности не сгибаясь… Приходилось, конечно, обманывать и власть, и немцев, как вот теперь. Так разве следовало послушно идти под топор?
Дело не в том, что в двадцать с лишним лет не хочется умирать понапрасну, бессмысленно. Умирать не хочется никогда. В этом стремлении всего живого к продолжению жизни кроется смысл, противоречащий материалистическому учению о мироздании.
Конечно, у каждого своя судьба. Но это не значит, что ей нужно слепо повиноваться!.. Учение Иисуса Христа следует брать полностью, а не выдергивать отдельные фрагменты… «Ищите и обрящете… Стучите и отворится вам…»
У Хемингуэя то же выражено иначе: «Человек не рожден для поражений…» Это верно сказано. Жизнь нужно отстаивать до конца!.. Не ползая, конечно, на коленях, не вымаливая пощады любой ценою, но защищая её с достоинством и упорством.
Возможно, это ясное утро, небольшая полянка с двумя могилами, окраина серенькой деревушки на Брянщине — будут последним видением, которое унесу я из этого неприветливого мира? Может быть, кто-то уже получил приказ в таком-то часу отправить меня на тот свет?
Я с грустью смотрел на проходивших немцев. Может быть, вот этот рыжий ефрейтор с белесыми веками и будет моей смертью? Сделав свое дело, он будет спокойно ужинать и обедать? Будет обнимать любимую женщину или писать нежные письма своей Гретхен, не задумываясь о загубленной жизни?
Я видел однажды, как немцы убивали пойманного партизана.
Его вывели за околицу, где наша команда копала траншею, Один из двух немцев дал смертнику лопату. Это был верх издевательства — заставить обреченного копать себе могилу!