Утром, когда мы поднимались в вагон, я заметил, что брюки Карлова с леями (в Красной армии он служил, кажется, в кавалерийской части, в корпусе Белова) мокрые и воняет от него, как из плохой уборной.
В вагоне один из подхалимов налил ему из фляги стаканчик самогону. Выпив, Карлов повеселел и начал философствовать.
— Как бы то ни было, — произнес он с пафосом, подняв палец правой руки, — мы войдем в историю!
— Мы уже влипли… в историю, — ответил ему Тарасов.
Карлов только посмотрел на него строго, но промолчал. Странно, он боится Тарасова. Он вообще боится физически сильных людей. Рассказывали — в лагере его здорово избили за украденную у соседа по нарам пайку хлеба.
Проезжая мимо сожженного села, Саша заметил, взглянув на Карлова:
— Как под Рудобелкой…
— Ты брось, Тарасов, — огрызнулся тот хмуро. — Там неправильно был передан приказ: «Оставить село» вместо — «Отойти»… Понял?
Оказывается, летом, во время операции в районе Рудобелки взвод Карлова занял одну деревушку. Но партизаны решили выбить их оттуда. Поднялась стрельба. Тогда Карлов приказал поджечь дома и присоединиться к батальону. Сам он удрал первым.
— В Красной армии при оставлении населенных пунктов их по возможности уничтожали, — оправдывался Карлов.
— И глупо делали, — осмелился я выразить свою точку зрения по этому вопросу. — Тоже мне, герои!.. Спалить деревню — дело не хитрое!
— Не такие деревушки! — вспылил Тарасов, не обратив внимания на сказанное мною. — А если и было — так там оставляли города и села чужим!.. Немцам!..
— По-твоему, партизаны — свои?.. Ты осторожней, Тарасов! — пригрозил ему Абрамцев.
Перепугавшийся было Тихонов теперь тоже взъерошился и стал защищать своего начальника.
— Как ты смеешь говорить так с господином офицером? — крикнул он.
— Майор Снисаревский, — снова вмешался я, — сказал: когда будут созданы национальная, независимая армия и правительство — все партизаны присоединятся к нам.
Ссылка на майора и боязнь, что ему будет доложено о происшедшем в Жлобине, подействовали на Карлова. Он притих и до самого Могилева не проронил ни слова.
Странное чувство овладело мною, когда мы приближались к этому городу. «Ведь отсюда все и началось, — с грустью подумал я. — Один росчерк пера и все полетело в тартарары».
Роль личности в истории…
Когда мысленно я рассуждаю на эту тему, мне всегда приходится вторгаться в обширную и неизведанную область о предначертании событий в жизни человека и в жизни целого народа.
Если предательство Иуды было написано ему на роду, то мог ли он избежать своей участи?
А человечество в целом, если оно сейчас зашло в тупик и занято лишь бессмысленным истреблением себе подобных, могло ли оно уготовить себе лучшее будущее?.. Или все сильные мира с их достоинствами и недостатками были всегда только жертвами рока и никаким образом не могли повлиять на предначертанную им судьбу?..
Жалею, что нет сейчас с нами поручика Казанкина. Какой простой и умный мужик! Говорят, он работал шофером такси в Париже. Как интересно было беседовать с ним в той деревушке, где нам пришлось отбиваться от партизан!
Пронзительно скрипит тормозами останавливающийся поезд. От легкого толчка просыпается Карлов и, взглянув в окно, хриплым голосом отдает распоряжение одному из свиты:
— Тихонов, узнай — сколько времени здесь простоит поезд. Если долго — то постарайся достать этого…
Он задирает немного подбородок и дает себе легкого щелчка по горлу. Тихонов понимающе кивает ему головой и уходит.
Каким-то чудом сохранилось здание вокзала. По перрону снуют немцы. Изредка мелькают фигуры местных железнодорожников. Солдаты, зацепляясь ранцами в дверях, входят в вагоны. Приехавшие с нашим поездом толкутся у входа в зал ожидания или входят внутрь. Я жду, хотя и по другой причине, возвращения Тихонова. Меня тоже интересует продолжительность остановки поезда.
Неужели здесь ничего нет, что напоминало бы о событиях двадцатипятилетней давности?
По другую сторону от нашего поезда медленно трогается в обратном направлении воинский эшелон. Когда он уходит — открывается вид на целый ряд заснеженных путей.
Где-то здесь стоял поезд Его Императорского Величества — последнего русского царя. Здесь он жил, обдумывал со своими генералами стратегические планы, выслушивал доклады, читал донесения и рапорты, писал нежные письма Алисе… Каким бы плохим он ни был, — он все-таки заботился о России. До фронта отсюда было далеко. А теперь — это тыловой город на занятой немцами территории… Мог ли он представить себе такое положение, окидывая прощальным взглядом с отходящего поезда этот город?