Тётя Граня ушла к бригадиру и вернулась довольная.
— Завтра, Люба, ещё затемно будь готова: машину в районе на один только день дают. А тебе, Вовочка, дома сидеть. Были мы у директора, и отпустил он ребят только с восьмого класса.
Я видела, что очень мой друг Вовка огорчился. Зато мама моя обрадовалась, словно не в поле её повезут резать заметённые снегом, заиндевевшие на морозе шапки подсолнухов, а в театр.
Вечером я к тёте Гране за закваской ходила, а у неё полна изба народу: одни явились узнать, когда выезжать будут, другие посоветоваться, что лучше надеть, чтоб и не замёрзнуть, и работать ловчей было. Трудное дело обсуждают, а сами шутки шутят, смеются. Тоже рады, значит, что едут.
Утром мама обулась в валенки и затолкала, где пусто было, бумагу, чтобы снег не забивался. Надела папины ватные брюки и его старый коротенький кожушок. Платком голову не повязывала, убрала повыше косы и надела папину шапку. И стала похожа на мальчишку: такая смешная, а всё равно красивая.
Зашла за ней тётя Граня, велели мне вовремя вынуть из печки хлебы и ушли.
День прошёл как обычно. Отучились мы в школе, забрала я Доську пораньше: говорили — пурга к вечеру будет, — и стала заниматься домашними делами. Ещё утром было решено, что тётя Граня придёт к нам поужинать и согреться. Вовка управился со своей Милкой, накормил кур и овечек и пришёл мне помогать. Мы вытопили хорошо голландскую печку, положили в золу чисто помытую картошку. Приготовили самовар — только лучину поджечь и бросить. Сидим, ждём. Уроки не учим — беспокоимся. Метель, и правда, к вечеру поднялась, словно горстями снег в окна кидает. И дома-то скучно, а уж каково в поле?
— Не сломалась бы машина, — шепчу я Вовке. — Не занесло бы их в пути.
— Не занесёт, — отвечает Вовка. — А случится авария, пешком дойдут. Свет недальний, пяти километров не будет.
И вдруг в тёплых сенях залаял Дружок. Да так радостно! Мы — к дверям и замерли на пороге: стоят в холодных сенях два белых снеговика, и один говорит маминым голосом:
— Дай, Саня, веник, мы на улице отряхнёмся, чтобы в избу снег не тащить. А сами-то отсюда скорей, а то простудитесь.
Мы ушли, но в щель видели, как наши мамы стаскивали с себя задубевшую, заледеневшую, всю в снегу верхнюю одежду и ставили её на пол в холодных сенях. Именно ставили, а не вешали и не клали, потому что ни повесить, ни положить её, такую, снегом забитую и замёрзшую, было нельзя. Так и стояла она, как железная, а мы смотрели, и было бы нам дивно, если бы не было страшно.
Мама вынула из сундука сухие кофты и юбки, достала шерстяные чулки, они с тётей Граней переоделись, а мы вытащили из печки горячие, как огонь, щи, и Доська стала палочкой выкатывать из золы спёкшуюся картошку. Тётя Граня сказала:
— Ох и есть сейчас будем — как волки! На морозе только хлеба чуть пожевали. — И принялись они хлебать щи.
А когда поели и отогрелись, рассказали, как было.
Снегу — где по колено, а где и по пояс, сугробами намело. Женщин пришло много, и старших ребят в школе отпустили. Но ученикам директор только до обеда разрешил, боялся — замёрзнут. И сам с ними работал. Срезали подсолнухам шапки, выбивали снег и — в мешки. Из мешков в машину, а та уже отвозила на усадьбу. Всё убрали! Последние, правда, резали уже впотьмах. Месяц молодой подсвечивал. Всё свезли, а выколачивать семечки будут уже под крышей. Я спросила маму:
— А крепко озябли в поле?
— Да не так, чтобы насмерть, — ответила она. — На работе разогреваешься. А вот когда уже в последний раз машина пришла, подсолнухи в неё погрузили, сами сверху уселись, тут как завьюжило! Нас и позамело. Приехали на усадьбу — снежные бабы. А Николай говорит: «Не бабы, а снежные королевы!» Книжек-то начитался наш бригадир!
А мы с Вовкой тогда сказок Андерсена ещё не читали и про «Снежную королеву» не слышали.
Заговорили про бригадира и вспомнили, что он им семечек дал, они у них остались в сенях, в карманах. Я закуталась в шаль и пошла в сени взять семечки. А брюки-то и фуфайки стоят, как стояли, ещё не оттаяли.
Я полную сковороду семечек нажарила на углях. И мы все впятером забрались на печку, лежали и щёлкали семечки, словно был праздник, а не простой будний день.
А потом тётя Граня с Вовкой ушли домой: печку тоже надо топить, скотину проведать…
Мама хотела слезть с печки и сходить к Лыске, но я её не пустила:
— Спи с Доськой, а я сама схожу.
— А не боишься? — спросила мама.
— Ни крохи!
А у самой колени дрожат, и пошевелиться боюсь: вдруг кого сбоку увижу! Надела старую мамину шубейку, повязала платком голову и вышла во двор. Дружок прежде меня выскочил. Уселся на снег и смотрит на небо. А кругом красота! Тучи разошлись, метель кончилась, и снег на свету у месяца блестит и сияет. Ну прямо как в «Ночь перед рождеством» писателя Гоголя. А месяца как раз половина, и лежит он на боку. Тут я вспомнила поговорку, которую наш папа говорил, а привёз эту поговорку ещё дедушка, он во флоте матросом служил: «Месяц лежит — моряк стоит». (Беспокойное, бурное, значит, будет море.) Вот и нас, видно, ждут метели и вьюги. Не придётся на печке с книжкой полёживать, надо будет снег сгребать и у дома, и у школы. Увидала я эту зимнюю красоту, и совсем мне не страшно стало. Правда, писатель Гоголь рассказывал, что в эти ночи летают и ведьмы, и черти. Но когда ж это было! А теперь, говорит мама, в наших местах ничего такого не слышно.